Не то чтобы я ожидал чего-то особенного от первого рабочего дня, но я и предположить не мог, что первого пациента мне притащит Пацанка.
В смысле, по-настоящему её зовут Линдси Глостер. Мы уже успели с ней познакомиться, когда я заселился в свою первую самостоятельно снятую квартиру. Громкое имечко для хибары в бывшем хостеле, переделанном под многоквартирный дом, но таким, как я, выбирать не приходится. Пацанка рассказывала, что пару месяцев назад там вообще крысы расхаживали везде, как хозяева, и двуногих только что не отпинывали с дороги. Потом у здания сменился арендатор (вроде как не без помощи кого-то из местных веров, но тут не поручусь, слухами земля полнится), хостел наскоро подлатали, разогнали крыс (полностью) и тараканов (частично) - и вывесили объявление о сдаче квартир на одном из местных сайтов, где я на него и наткнулся.

Ладно, ожидать условий, приближенных к приличным, за двести баксов в месяц было бы глупо. А я всё-таки не считал себя дураком и понимал, что жить здесь будет непросто, но надеялся, что однажды всё изменится. "Когда человек старается - Бог тоже старается", говорится в старой пословице, а я старался изо всех сил и полагал, что Всевышнему тоже не грех поднапрячься. Не каждый приютский выкормыш выбивается в люди, а я почти выбился. Во всяком случае, не сторчался в розовой юности, не пошёл по криминальной дорожке и не рассчитывал на пособия. Да, руки и тело забиты татухами, но ни одной дырки от шприца во мне нет. И вообще наркоты как таковой я избегал - не потому что был святошей, вот уж нихера подобного, а потому что вся эта поебень стоит денег, и немалых. А мне деньги нужны были для другого. Для жизни, но не для медленного убивания себя. Если бы я реально хотел сдохнуть, у меня для этого было достаточно совершенно бесплатных возможностей.
Но я не хотел. Я покинул приют, когда пришёл срок, то есть в 18 лет, и сразу поступил в ветеринарное училище по квоте для детей из неблагополучных семей, то есть на полное обеспечение. И хотя я не отказывал себе в удовольствиях целиком и полностью, но всегда знал меру. И учёба была на первом месте, пусть даже после выпуска мне не светило место врача широкого профиля в какой-нибудь престижной лос-анджелесской ветклинике. Там все места уже были застолблены сытенькими приличными детками из семей, принадлежащих к среднему классу. А на моё резюме откликнулась только больничка "Коготок" - да, идиотское название, но владелец, благостный старикан в полу-Альцгеймере (который он, конечно, яростно отрицал), ужасно гордился своим креативом. Мол, коготки есть у всех домашних питомцев, от собак и кошек до хомячков и попугайчиков. Про аквариумных рыбок я решил не упоминать, иначе мне пришлось бы засунуть свой диплом в жопу и устраиваться курьером в службу доставки.

Разумеется, в Санта-Монике были и другие ветклиники. Например, "Happy Pet" - вполне себе респектабельное заведение в приличном районе, только оно мне покамест тоже не светило. Нет, я был там однажды, больше из любопытства, чем реально на что-то надеясь. Но её владелец и главврач, Фергюс Лири, поговорил со мной довольно дружелюбно, а когда я напрямую спросил, может ли выпускник ветколледжа с таким дипломом, как мой, и с таким бэкграундом, как у меня, рассчитывать на место в его клинике, он напрямую и ответил, что мне нужно поднабраться опыта. А ещё сказал, что взял бы меня стажёром, но у него и так полный штат. Правда, он намерен расширяться через пару лет, возможно, сотрудничать со здешним заповедником - есть тут такой лесной массив к западу от города. Если за это время я не утрачу интерес к ветеринарии (то есть не сдохну от голода на зарплате в полторы тысячи баксов в "Коготке"), то мы сможем вернуться к вопросу моего трудоустройства. Мистер Лири дал мне свою визитку и даже предложил звонить, если вдруг понадобится авторитетное мнение коллеги. Правда, нормальный чувак, даром что вампир. И муж у него тоже ничего так, хотя на мой вкус слишком монументальный... но тут кому что нравится. Может, был бы Лири свободен, я бы и рискнул сделать первый шаг, но чужие отношения всегда были для меня табу. Да и не настолько он был в моём вкусе. Я всё-таки предпочитал ровесников и чуть более жёстких...
Хах, я так говорю, будто у меня уже охереть какой опыт отношений. Да почти никакого. Чего греха таить, я надеялся, что переезд на новое место и выход на новую работу спровоцирует и подвижки в личной жизни... Но пока всё было тихо, и горизонт в этом смысле был удручающе пуст.
Единственный представитель мужского пола, требующий моего внимания, сейчас скулил на столе в смотровой.

- Чарли, - всхлипнула Пацанка, - пожалуйста... сделай что-нибудь...
- Так, вытерла сопли и внятно изложила, что стряслось, - скомандовал я. Не потому что мы с ней враждовали, вовсе нет. Я воспринимал её отчасти как младшую сестру, которая вынуждена жить в клоповнике (хорошо, почти в клоповнике) с бабкой в деменции, мамкой в запоях и каруселью мамкиных хахалей. Собственно, мы и познакомились, когда я, возвращаясь из местного супермаркета с рюкзаком продуктов на неделю, оттащил от Пацанки очередного бухого "папочку", который пытался залезть к ней под майку. Урода вынес на пинках под вопли в стельку пьяной мамаши о крушении личного счастья, девчонку запихнул к себе в квартиру... Она икала ровно до того момента, как я принёс ей стакан воды и буркнул, что я вообще-то по мужикам. А она, всосав в себя эту воду, фыркнула, что она как раз по девочкам, так что мы точно не подерёмся. И вообще, что бы я там себе ни думал, она крутая пацанка и однажды выберется из всего этого дерьма. И даже сделает татуху вроде моей, только ещё не определилась, какую именно, так что, может, я разденусь, а она выберет? Я ответил, что она за всю жизнь не заработает столько бабла, чтобы оплатить мой стриптиз. Мы заржали, как два дебила... и, короче, слово за слово - она осталась ночевать, дрыхла у меня под боком, высунув пятку из-под одеяла, потому что ни дивана, ни раскладушки у меня не было. Не было даже надувного матраса... Зато теперь была Пацанка. По большому-то счёту - единственный человек, с которым можно было хоть иногда поговорить. Линдси не висла на мне, не надоедала, не злоупотребляла гостеприимством, и я ценил это. А ещё уважал её стремление выбраться из всего этого дерьма.

Она с десяти лет начала копить деньги на то, чтобы выбраться. Работала где могла - в основном, конечно, присматривала за чужими младенцами и выгуливала чужих собак. В двенадцать сама записалась на бесплатные занятия в местном арт-центре, потому что мечтала стать модельером, и на вырученные деньги покупала карандаши и альбомы, а потом - ткань и нитки. Сперва шила одёжки на кукол, потом переключилась на костюмы для школьного театрального кружка. У этой соплюхи были глаза пятидесятилетней женщины, которую жизнь не щадила, и иногда, глядя на неё, я думал: может, мне на самом деле повезло, что я не знал своих родителей. Лучше уж никакой семьи, чем то, в чём она барахтается с рождения.

Но сейчас, перепуганная донельзя, она выглядела даже моложе своих пятнадцати.
- Мы гуляли с Бинки на собачьей площадке, - затараторила Пацанка, - но я не заметила дыру в заборе, и он пролез в неё. Пока я бежала за ним, пока звала, он напоролся лапой на стекляшку и... я не решилась сама... и сразу к тебе. Чарли, пожалуйста! Если хозяин заметит, то... ты же понимаешь!
Я, разумеется, понимал. И то, что этому миниатюрному, но дорогущему кокер-спаниелю ничего не стоило пролезть в дыру, и то, что стекло в лапе могло приключиться с любой собакой независимо от того, насколько внимательно за ней присматривают... и то, что повязку владелец всё равно заметит.
- Ладно, не помирай прежде смерти, - тем же тоном проворчал я. - Держи своего ушастого покрепче.
К счастью, стекло удалось извлечь сразу и целиком, благодаря тому, что Линдси притащила Бинки на руках, чтобы он не наступал на травмированную лапу. Я продезинфицировал рану, наложил несколько швов и повязку, на всякий случай осмотрел пса полностью - всё остальное было в норме.
- Если хозяин начнёт возбухать, дай ему мой номер телефона, - предложил я, занося информацию о пациенте в базу. - Или, если хочешь, я схожу с тобой. Для моральной поддержки.
- Не, - помотала головой Пацанка, - я справлюсь. Даже если он не заплатит... Ты лучше вот что, Чарли... побудь моей ведьмой!
- Кем?! - ошарашенно переспросил я, споткнувшись на слове "кетгут". - Не понял...
И Пацанка затараторила снова. Оказывается, в театральном кружке ставят шекспировского "Макбета", и ей доверили сшить костюмы трёх ведьм. Первый у неё уже готов, но премьера состоится через неделю после Хэллоуина, так что времени всего-ничего, а ей нужно проверить, как он будет сидеть на живом человеке, чтобы учесть все ошибки и не допустить их в оставшихся двух костюмах. И это не просто снял-надел, а именно что походил-поносил, и кто вообще будет этим заниматься? Сама она не может, ей нужно смотреть со стороны...
А подруг у неё нет. И друзей нет. Кроме меня.
- Послезавтра Хэллоуин, бро! - Пацанка умоляюще сложила руки на груди, и Бинки немедленно заскулил в такт её жалобной просьбе. - Давай прогуляемся по городу вместе. Я тебя так загримирую, что никто даже не узнает, что это ты! Честно, я возьму у нас в реквизите всё что надо!
- Зев акулы, волчий клык, ночью сорванный мутник, плоть сушеная колдуньи, тис, наломанный в безлунье... - пробормотал я. - Пацанка, ты часом не ёбнулась?
- Да мы ненадолго! На пару часиков! На часик! Да хоть на полчасочка... Пожа-а-алуйста...

Я посмотрел на себя в зеркало всего один раз, после чего велел Линдси собираться БЕГОМ, мать её, пока я не передумал и не смыл к херам всё, что она мне намалевала. Нет, если по-честному, то получилось довольно неплохо. Да чего там, я бы сам счёл себя моей сестрой-близнецом, кабы она у меня была. Но на лице всё и заканчивалось. Пусть я и был геем, но носить женскую одежду категорически не умел - всё время путался в подоле, и Пацанка сновала вокруг меня с охами и ахами, спасая какие-то оборочки и, чтоб им струхляветь, фестончики. Ну какие, к дьяволу, фестончики на лохмотьях старой карги?
Пока мы шли по своему кварталу, было ещё терпимо, но Пацанку же тянуло не абы куда, а в центр города. Там и освещение лучше, и можно даже под музончик подвигаться... Я представил, как пляшу канкан под "Это Хэллоуин, это Хэллоуин...", и посоветовал ей проститься и с костюмом, и с моей кукухой. Но Линдси уже было не остановить.

Она приволокла меня в какой-то парк, где на ярко освещённой центральной площади тусовалась псевдонечисть всех сортов и мастей. Я, как мог, уворачивался от ковбойских шпор, пиратских шпаг и ещё хер знает чего, но рано или поздно моё везение должно было кончиться. И кончилось оно на тяжёлом ботинке парня в чёрной кожаной безрукавке, с татуированными ручищами, гривой чёрных волос и растянутым в кривоватой усмешке ртом. Он как раз отходил от какого-то прилавка с двумя кружками пива и наступил на мой чёртов подол, который недвусмысленно треснул под испуганный писк Пацанки.
- Ногу убрал, - рыкнул я на него, понимая, что, если оттолкну, то до кучи обольюсь его пивом. - И глаза разуй, чтобы видеть, куда прёшь!
Чёрный взгляд смерил меня с головы до ног, усмешка стала шире, но он всё-таки отступил, и я, кое-как подобрав свою хламиду, заторопился прочь, не слушая протестов Линдси. С меня точно хватит. И вообще, уговор был про полчаса, а я, судя по цифрам на экране моего телефона, ведьмовал уже второй час. А у меня, между прочим, завтра ночное дежурство. И вообще, чем дольше мы здесь тусим, тем выше риск всё-таки угробить костюм. И незачем дальше искушать судьбу.

Несмотря на инцидент, Линдси осталась очень довольна тест-драйвом костюма, о чём трещала всю дорогу до дома. Оказалось, что даже клятые фестончики отлично смотрелись, что она нигде не напортачила с вытачками (что бы это ни значило) и что я очень круто выглядел, если даже тот чувак в тяжёлых ботинках хотел, чтобы я вернулся. Ещё и подколола, язва языкастая, мол, не хочу ли я в самом деле вернуться, парень-то был очень даже ничего... Как будто я сам этого не заметил! Только вот такие "ничего" обычно не имеют ничего общего с геями, потому что вокруг них всегда табунами пасутся девчонки на любой вкус, только выбирай да заваливай. Возле меня тоже нет-нет да возникали, но по понятным причинам обламывались, потому что крепкое тело в татухах совсем не означает гетеросексуальности... Может, у него тоже не означало? Да нет, вряд ли. Не с моим счастьем. Да и он стопудово не распознал во мне парня, раз даже вслед кричал, чтобы вернулась "Бастинда", а не, допустим, "красавчик".
Об этом я думал, пока стирал с себя остатки грима в своей крохотной ванной, а снаружи, перекрывая шум воды, по-прежнему тараторила Пацанка. Сегодня она, к счастью, ночевала дома, так что я мог надеяться хоть выспаться как следует перед ночной сменой. И да, будь оно всё проклято, нормально подрочить... да хотя бы на этого, с чёрной гривой и ехидной усмешкой. А почему бы и нет? Я тоже человек, и мне тоже нужна разрядка - хоть какая-нибудь, чтобы крышу не рвало от недотраха.
Впрочем, мог бы и не мозолить руки, потому что этот парень снился мне всю ночь, только теперь у него в руках не было пивных кружек. Эти пальцы не сжимали стеклянные ручки, а тянулись к моим губам, и в ушах отдавалось "вернись, вернись..." - уже без идиотской Бастинды и не менее идиотского ржача.
В общем, на смену я собирался хоть и выспавшийся, но злой на себя и собственное невезение в личной жизни. Двадцать шесть лет - уже как-то поздновато для подростковых эротических снов и подростковых же поллюций. Простыню пришлось сунуть в стиралку и сразу застелить свежую, потому что после дежурства я приду и рухну в кровать, хорошо если после душа. Но буквально за полчаса до моего ухода на пороге нарисовалась Пацанка, горящая бурным - и неискренним - рвением дежурить со мной вместе и помогать. Чем? Да чем угодно! Подносить... эти самые... шприцы, щипцы, скальпели. Бегать за кофе. Мыть все поверхности, заляпанные пациентами и их владельцами. Словом, чучелком или тушкой, но Линдси всерьёз собиралась пойти со мной. Ага, щас. Её мне там не хватало...
Я уже понимал, откуда это рвение, поэтому, поймав крохотную паузу в её трескотне, сунул ей запасные ключи от моей квартиры и велел ночевать здесь. Запереть дверь и держать телефон под боком, и чтобы у батареи было не меньше 30% заряда. И если мамка с очередным хахалем начнут ломиться, то сразу звонить в полицию и мне. Лучше сперва мне, а потом копам. В холодильнике есть банка консервированного супа, тостовый хлеб в нарезке и три яйца, так что с голоду не помрёт.
Хорошо, что я успел сменить простыню...

Начало смены не предвещало ничего особенного. Собственно, пациентов у меня было не очень-то много - в бедных кварталах люди редко держат домашних животных, тут самим бы прокормиться... Чаще к нам заявлялись проезжие туристы, путешествующие с питомцами, которым почему-либо плохело в дороге. Самым критичным был недавний случай, когда дурища-хозяйка поволокла с собой в автомобильную поездку свою любимицу-кошечку, а кошечка возьми да и начни рожать прямо на заднем сидении. Закончились роды уже под моим присмотром, дурища обогатилась на пятерых вполне здоровеньких котят и наотрез отказалась стерилизовать любимицу, чтобы не лишать её "радости материнства". Как это монтировалось с предложением ликвидировать приплод на месте, "но только безболезненно!", я вообще не представлял. Дурища - она и есть дурища. Поэтому уехала с шестью кошками в охапке и моим строжайшим требованием сохранить котят на ближайшие два месяца, чтобы у счастливой матери не начался мастит от избытка молока. Ей-богу, мне всё чаще хотелось обзавестись специальной табуреткой, чтобы ею вправлять мозги некоторым людям... Беда в том, что я бы тогда разорился на ремонте мебели.
А сегодня я уселся в обнимку с кружкой кофе перед допотопным чёрно-белым телевизором, который работал, кажется, нон-стопом, лишний раз подтверждая, что раньше всё делали на века. Сейчас старичок исправно транслировал какие-то новости о нападении на особняк мэра. Я смотрел вполглаза и слушал вполуха. Я прожил в Санта-Монике меньше месяца, но уже успел узнать о местной администрации достаточно, чтобы не сочувствовать ей. Скорее я сочувствовал нападающим, кем бы они ни были и по какой бы причине ни впёрлись в оплот здешнего представителя закона - вернее, беззакония, если хоть десятая часть того, что я слышал, была правдой.
Но вскоре мне стало не до новостей - хотя, возможно, два перемазанных кровью амбала, ввалившихся в "Коготок" с громадным кане-корсо в охапке, имели к новостям самое непосредственное отношение. Потому что один из них сразу ломанулся в открытую дверь смотровой и плюхнул бедного пса на стол, а второй наставил на меня пистолет. И оба орали, чтобы я немедленно спас собаку, иначе меня кончат прямо здесь, нахуй!
Я не сомневался, что так и будет, но страха почему-то не было. Мне тупо некогда было бояться и впадать в ступор от ужаса - нужно было помочь животному... Бутчеру, если верить маленькому жетону на широком ошейнике. Только помочь я уже не мог...

Через полчаса я, перемазанный кровью не меньше, чем два амбала, разогнулся и покачал головой. У пса не было шансов, даже если бы его привезли ко мне сразу после того, как он поймал пулю. Извлекать её пришлось наживую, без общей анестезии, только на одном уколе мышечного релаксанта, а кровопотерю не смогло бы возместить даже немедленное переливание. К тому же, пуля, хоть и не попала прямо в сердце, вошла совсем близко, почти вплотную к сердечной сумке, и я не мог не заметить, что перикард покрывали белёсые пятна рубцов... Судя по зубам, Бутчеру было не больше пяти лет, но сердце у него оказалось совсем изношенным. А если прибавить сюда проблемы с дыхательными путями - типичную патологию для этой породы, то впору было удивляться, как он вообще дотянул до клиники...
Моё собственное сердце больно отдавало в рёбра. Где-то внутри разливалась ядовитая горечь - не смог, не спас, и то, что спасти было невозможно, ни разу не утешало. А потом в спину ткнулся пистолет, и хриплый баритон заорал над ухом:
- Какого хера ты тормозишь? Делай нах! Спасай его!
- Я ветеринар, мудила, - устало отозвался я. - А ему нужен господь бог. Я мёртвых не воскрешаю.
Всё, на что меня хватило, - погладить лобастую голову, чувствуя, как она холодеет под пальцами. Светлой Радуги тебе, парень... там с тобой точно не случится очередного микроинфаркта. И никто в тебя больше не выстрелит.
Выстрелят в меня...

Но выстрела не было. Вместо этого амбал с пистолетом прохрипел мне в ухо: "Шагай, бля!", а второй снова взял на руки пса. Я попытался оглянуться, но мой конвоир не дал мне этого сделать. Меня вывели из "Коготка", запихали в побитый жизнью чёрный внедорожник и держали на мушке, пока укладывали рядом мёртвого Бутчера. Потом второй сел за руль, а первый - с пистолетом - втиснулся на заднее сиденье, чтобы отрезать мне пути к отступлению. Ну, так-то логично - не убивать же меня прямо в клинике, ещё с телом потом возиться... лучше вывезти на побережье, где пристрелить и утопить без лишних следов.
- Куда едем? - осведомился я сквозь зубы. Знал, куда, конечно, знал, но не желал подыхать безвольным перепуганным рохлей.
- На муда, блядь, - огрызнулся тот, что за рулём, а второй уткнул мне пистолет под нижнюю челюсть и прорычал:
- К хозяину пса. Вот ему и будешь пиздаболить про боженьку, понял, нет? И молись, чтобы он тебе поверил!

Молиться я не стал. В боженьку я и сам не верил, в своём будущем - столь же недалёком, сколь и недолгом - не сомневался. Я думал: хорошо, что Пацанка не попёрлась со мной на дежурство. Хорошо, что она у меня дома и в безопасности. Квартира оплачена на два месяца вперёд, стало быть, ещё месяц с лишним у неё будет убежище... а дальше придётся самой. Я уже ничем не смогу помочь, потому что буду такой же, как мёртвый пёс, лежащий рядом. Которому я тоже не помог...

Ехали мы недолго. Не такой уж Санта-Моника мегаполис, её и пешком-то можно пересечь часа за три, если по прямой... Я молча смотрел в окна, отмечая, что буйство городских огней сменяется редкими фонарями и окнами, и всё больше уверяясь, что везут меня куда-то на побережье, только подальше от всяких пляжей с аттракционами. Вот, значит, как мне придётся сдохнуть... ну хоть на океан полюбуюсь напоследок. Не на этих же утырков мне смотреть. А беднягу Бутчера я и так не забуду до конца жизни, тем более что там её осталось, той жизни...
Однако машина остановилась возле какого-то коттеджика на самом отшибе. Судя по виду дома, он был вполне себе респектабельным, за ним следили, не давая обветшать и облупиться. И дорожка, ведущая к крыльцу, не была ни заросшей, ни выщербленной... И дверь, в которую меня втолкнули, тоже смотрелась неплохо. Я ещё подумал, что за такими дверями обычно живут благополучные семьи с кучей детишек, но больше ни о чём подумать не успел, потому что, повинуясь очередному толчку дулом в спину, почти влетел в гостиную - и уставился на черноволосого мужика, сидевшего на диване.
Ну чо, блядь, Бастинда вернулась. Вернее, Бастинду вернули. Ненадолго, конечно, но зато с бонусом - полюбоваться напоследок на чувака из своих снов.

Сперва я решил, что черноволосый меня всё-таки не узнал. Во всяком случае, он начал с того, что малость привёл в чувство своих... друзей? подчинённых?.. Хер знает, но они слушались его как старшего. А он обнимал одного из них не как злобный начальник, а как строгий, но любящий отец. Или брат. Или...
Кто они вообще?
Я смотрел то на тело бедняги Бутчера, то на своих конвоиров, то изучал обстановку гостиной - не абы что, но вполне уютно, чисто, мебель хорошая, явно не с барахолки... Всё, что говорит о, может быть, не самых больших, но стабильных деньгах. Короче, я смотрел куда угодно, только не на черноволосого. Наверное, это можно было счесть трусостью, но мне было плевать. Куда хуже, если я посмотрю на него, а он меня вспомнит.
"Вспомнит - и что? Это был Хэллоуин, грёбаный маскарад! И то, что я был одет, как баба, и раскрашен, как баба, ещё ни о чём не говорит!" Ну да, может, и так. Но такие вот бруталы обычно не склонны к хитровыебанным рассуждениям и делают выводы прямые и чёткие, как удар арматурой по почкам.
А мне очень не хотелось услышать от черноволосого какое-нибудь брезгливое словцо типа "пидор" и "заднеприводной", и как там ещё называют гомосексуалов. Не хотелось, даром что они ещё вообще-то не решили, что будут делать со мной. Смерть, может, и не дышала мне в затылок, но стояла, привалившись к дверному косяку и терпеливо дожидаясь, когда можно будет забрать ещё одного. Собака - это как-то несерьёзно... Тем более что меня напрямую обвинили в смерти этой самой собаки. Ну да, клали на стол живого, а забрали мёртвого, кто виноват? Уж точно не тот, кто высадил в него пулю, а тот, кто её вытаскивал...

Я угрюмо молчал, пока черноволосый распоряжался насчёт похорон Бутчера, пока отправлял обоих парней отдохнуть. И так же угрюмо посмотрел на него, когда он подошёл ко мне почти вплотную, чтобы прочитать надпись на моём бейдже. Подцепляя пластиковый прямоугольник, пальцы скользнули по моей груди, и я с трудом переглотнул, потому что от этого случайного прикосновения воздух застрял у меня в горле. Сука, вблизи этот бандит, или кто он там, был ещё притягательнее... И это пиздец как злило. Хорошо, я дрочил на него вчера перед сном, я почти трахнулся с ним во сне и поэтому проснулся в лужице собственной спермы. Допустим. Но почему тогда он сейчас так на меня действует? Я кончил дважды за минувшие сутки, так какого хера?
Впору молить несуществующего боженьку не о том, чтобы - ха-ха! - остаться в живых, а о том, чтобы этот пиздецки сексапильный утырок подумал, что я задохнулся от страха. Да, я же должен бояться, мне же всю дорогу тыкали стволом куда ни попадя...

А потом он произнёс "Бастинда", и я понял, что он сразу меня узнал. Может, ещё даже с порога. И вот какого ответа он ждал на вопрос, что ему со мной делать? Ну ок, я бы ответил первое подвернувшееся на язык - "трахни здесь и сейчас, да пожёстче" - и ведь даже не соврал бы. Почти. Потому что для первого раза излишняя жёсткость была бы перебором. Ну так у меня вообще никакого бы не было, потому что после этих слов он наверняка пустил бы мне пулю в лоб, а после этого ещё и пистолет протёр бы спиртом на всякий случай. Как будто влечением к мужикам можно заразиться через выстрел...

Я послушно опустился в кресло, молча слушая его объяснения по поводу Бутчера. Допустим, мне всё равно было жаль пса, даже несмотря на то, что он убивал. Я как-никак ветеринар, и я знал, что слепой агрессии у животных практически не бывает, во всяком случае, врождённой. Надо здорово постараться, чтобы сделать отморозка из собаки или из кошки, да из кого угодно. В природе даже хищники не нападают просто так, с нихера. Только если голодны, защищают территорию и самку или детёнышей. И то предпочитают просто порычать и разойтись... В отличие от людей. Так что пса было жаль, а вот сочувствовать двум парням, которые меня сюда притащили, было гораздо труднее. Я и не сочувствовал. Во-первых, это было бы неискренне, и поэтому противно. А во-вторых, черноволосый сходу предложил мне пять косарей в качестве компенсации... И я малость охренел, глядя на него во все глаза. Вот так, запросто, мне предлагали сумму, которую я зарабатывал за три с лишним месяца. Видимо, с деньгами у этой компашки проблем нет - в отличие от проблем с чужими пулями. Судя по тому, что я услышал и успел увидеть, досталось не только псу, но и владельцам, просто вторым повезло больше.
Но я всё равно не хотел брать у них деньги. Не из гордости - таким, как я, гордость не положена. Просто... не хотел, чтобы наш разговор с черноволосым в итоге свёлся к пачке купюр и пинку под зад.

- Я правда старался его спасти, - вполголоса отозвался я, теперь изучая татухи, которыми были забиты руки черноволосого. Покруче моих, однако... явно работали профессионалы. У меня так-то тоже неплохие, но разница чувствовалась. - Может, и вытянул бы, но у него сердце... как будто в последние пару лет он только и делал, что ловил инфаркт за инфарктом. Весь перикард в рубцах... и дыхалка была ни к чёрту, но это типично для породы. В общем... не за что мне платить. Лучше верните меня обратно в клинику. Мало ли, может, там ещё кто-то нарисовался... кому я ещё смогу помочь.

Черноволосый не успел ответить, потому что по дому разнёсся вопль, от которого я подскочил и, стыдно признаться, чуть не обоссался. Крик был таким, словно кого-то живьём поджаривали или шинковали на мелкой тёрке. В гостиную примчался один из амбалов - кажется, Тим - и промямлил про то, что кому-то хуёво... как будто можно так орать в приступе кайфа. Черноволосый ломанулся за ним, а вот какого хера я не дёрнул прочь из этого коттеджа, я до сих пор не понимаю. Что-то подбросило меня и швырнуло следом за обоими парнями, в комнату, откуда нёсся крик. Бесцеремонно растолкав их, я вытаращился на девчонку, которую корёжило на полу.
И в который раз за сегодня охуел, потому что у неё то появлялись, то исчезали длинные серебристо-серые уши, а кисти рук то и дело становились лапами...
"Вербанни" - вспомнил я услышанное буквально минут десять назад. Оборотень-кролик... какого хера?!

Девчонка на соседней кровати уже стояла на коленях возле полузверушки, но явно не знала, что делать. И никто не знал - включая меня. Я никогда прежде не работал с оборотнями, но не мог оставаться в стороне. Кроме меня, тут, очевидно, не было медиков.
Я грохнулся рядом с забинтованной девчонкой, перехватив по пути кроличью лапу, которая в моих пальцах снова стала рукой.
- Эпилепсия? - коротко спросил я.
- Ломка, - так же коротко ответила забинтованная. Но я уже чувствовал острый сладковатый запах пены, пузырящейся вокруг приоткрытого рта. И как же она орала, господи боже...
- Нужно купировать судорогу, - сказал я, почти не слыша собственного голоса. - И обезболить... Чёрт, у меня же ничего с собой... Как там тебя? Тим? - я обернулся к троим парням, мявшимся у двери. - Дуй обратно в клинику и позвони оттуда, я скажу, какие лекарства взять. Сейчас её надо раздеть и...
- Что-о? - прорычал второй, имени которого я не знал. - Какого хуя?! Ты её трахать собрался? Нахера раздевать?
- Да потому что она сейчас будет ссаться и сраться! - заорал я в ответ, взбешённый его вопросом. - И пусть, потому что с мочой и дерьмом будут выходить токсины, понял, ты, извращенец грёбаный? Пиздуйте в клинику, иначе она кончится прямо тут!

Наверное, мой крик его тоже выбесил, потому что парень вдруг зарычал... и начал обращаться. Не в кролика, нет. Спустя мгновение передо мной стоял самец росомахи, разевая пасть, полную внушительных зубов. Ёбаный насос... мало мне одного вера... Ей-богу, лучше бы второй оказался волком или пардом, они хоть не настолько отмороженные... Куньи и в дикой природе числились напрочь отбитыми, а верены так и вовсе не имели тормозов.
Кажется, живым я отсюда не выйду. Да и хер с ним!
Я снова перехватил руку-лапку.
- Время уходит, - отчеканил я в разверстую пасть. - Или ты на своих четырёх побежишь?! Или вам эта девка нахер не нужна?!

Пока мы вместе с забинтованной стягивали с крольчихи шмотьё - топик и шорты из алой кожи и трусики-стринги, - пока перекладывали её на сдёрнутую с кровати простыню, пока я держал её голову повёрнутой набок, чтобы она не захлебнулась собственной пеной, кто-то из двоих парней всё же добрался до клиники, и я проорал в трубку, поднесённую к моему уху черноволосым, названия препаратов, велел захватить побольше одноразовых шприцов и одноразовых же пелёнок. Минут через десять мне приволокли всё, что я затребовал... А потом начался форменный ад.
Я не отходил от бедолаги до рассвета, а парни - Тим и Дрю - мотались то в клинику, то в дежурную аптеку, потому что нужно было сразу всё, особенно физраствор, потому что крольчиха могла элементарно сдохнуть от обезвоживания. И да, она и ссалась, и сралась под себя, пока было чем. Забинтованная - Эми - оказалась довольно толковой помощницей, и мы вдвоём играли в грёбаное перетягивание каната, где на одном конце были мы, на другом смерть, а роль каната выполняла бедная девчонка в лютых отходняках. Такое количество наркоты подавляло регенерацию организма, и я даже представить боялся, что там у крольчихи вместо внутренних органов...

К утру мы все были выжаты почти досуха... но девчонку перестало корёжить. Теперь она лежала без сознания на одной из кроватей, с катетером в руке и капельницей физраствора и магнезии. Роль штатива выполняла вешалка из прихожей... Мне очень хотелось уцепиться за неё, чтобы встать на ноги и не завалиться тут же. Но я всё-таки удержался и, пошатываясь, повернулся к черноволосому, который тоже выглядел совершенно разбитым...
...но оставался пиздец каким привлекательным. Вот же...
- Мне бы всё-таки в клинику. - Я еле ворочал языком, держась на чистом упрямстве. - Смену сдать... хотя бы. Вызови мне такси... если, конечно, не передумал оставить меня в живых.

После такой ночки я соображал с трудом, хотя накануне вроде бы выспался. "Вроде бы" - потому что во сне меня колотило от желания, которое вызывал один татуированный брюнет. А сейчас этот брюнет заявлял, что сам довезёт меня до клиники, но потом снова притащит сюда - и впору было счесть это продолжением сна, потому что он стоял совсем близко... Мой сон - мои правила, так? И что мне мешает насочинять, что мы вернёмся в этот дом и здесь не будет никого, кроме нас? И что он впечатает меня в стену прихожей, а я буду стонать ему в губы и тереться о него всем телом - и он, даже когда опомнится, не разобьёт мне морду...
- Ладно, - кивнул я сразу на всё: и на то, что мне предстоит сюда вернуться, и на то, что мы многое обсудим... и что я согласен не запираться в ванной. Я бы, наверное, и так не запирался. В моей квартирёнке на двери санузла не было замка, так что рефлекс тупо не выработался. А здесь никакие защёлки не помогли бы - тут вон оборотень-росомаха бродит...

Парень, который превращался в росомаху, именно что бродил - нервно мотался по коридору туда-сюда, и я его понимал. Напряжение этой ночи не могло отпустить вот так запросто. Поэтому я притормозил его и, старательно выговаривая слова почти по слогам (не потому что считал его дебилом, а от усталости), спросил:
- Когда ты ездил в клинику... там были пациенты?
Парень притормозил и посмотрел на меня мутными от недосыпа глазами.
- А? Не, вроде не было...
И чего, спрашивается, я его теребил? В том состоянии, в каком мы были последние часов семь, он бы и носорога не заметил, даже если бы споткнулся о его рог. Однако кое-что в окружающей реальности парень всё-таки различал, потому что добавил:
- Там только телефон... ну, на столе у тебя... звонил.
- Бля... - помолчав, выдохнул я. Ладно если это звонил мистер Кавалски - тот самый благостный дедуля, владелец "Коготка". А если Пацанка?..
Я обернулся к своему татуированному искусителю - хотя все они тут были почти одинаковые, татуированные, черноволосые, крепкие... под себя он их, что ли, подбирал?.. и попросил:
- Дай телефон. Мне быстро.
И едва дождавшись, пока он разблокирует гаджет, набрал номер, который помнил наизусть - единственный, кроме своего собственного и телефона клиники. А больше мне и не нужно было запоминать, потому что больше я ни с кем не общался.
Пацанка ответила после третьего гудка, сипловатым сонным голосом, совсем детским:
- Это... хто?
- Вампир в манто, - отозвался я, даже слегка взбодрившись от облегчения. - Ты как, норм? Ты... звонила мне?
- Один раз, - зевнула она - и от её зевка меня снова неудержимо потянуло в сон. - Суп кончился... и яйца тоже... а ещё у тебя кофе нету... а мне... эта... Погоди!!!
Я прямо-таки увидел, как она подскочила на моей кровати и сейчас сидит, вибрируя от напряжения.
- Чарли? Чарли, мать твою!!! Почему с чужого номера?! Что с тобой? Ты где?! Скажешь "в пизде" - я тебя сама урою!
- Совочек не дорос, чтоб меня урыть, - хмыкнул я. - Спокуха, Пацанка, я в порядке. Просто пришлось... выехать на дом к пациенту, а телефон забыл. Срочный вызов, все дела... да, у нас так тоже бывает. Ты вот что... я тебе сейчас СМС скину с номером карты и пин-кодом, закажи себе жратвы в доставке. Мне там тоже возьми гамбургер какой-нибудь... или чего. У тебя там дома как, тихо?
- Да вроде, - неуверенно отозвалась Линдси. - По коридору не шароёбились, в двери не ломились. А сейчас стопудов в отрубе. Чарли... а ты скоро вернёшься?
Я покосился на обоих черноволосых - и на третью, Эми, которая выглянула из спальни, но, поймав мой взгляд, отрицательно покачала головой - всё в порядке, разговаривай, - и почти честно ответил:
- Понятия не имею. Я сейчас в клинику метнусь, а потом опять сюда... ну, в смысле, к пациенту. Тяжёлый случай, нужно присмотреть. Ты в школу сегодня не ходи, поняла? Там в новостях было про какую-то заваруху у особняка мэра... ну его нахер, побудь в норке.
- Ага, - послушно отозвалась она. - Но ты всё-таки... поскорей, ладно?
- Как пойдёт, но постараюсь. Ты поняла про еду?
- Ага, - повторила она уже оживлённее. - А можно мороженое? Ведёрко?
- Хоть цистерну, главное, про гамбургер не забудь.
- Не забуду! - почти весело пообещала Линдси. - Стану модельером - назову в твою честь первую коллекцию!
- Угу, и подгонишь мне какие-нибудь понтовые труселя со стразами. Короче, на этот номер не звони, я скоро свой телефон заберу. На связи. Из дома ни ногой!
- Поняла!

Только отключившись, я понял, что на нервяке разговаривал с Пацанкой по громкой связи. Стараясь ни на кого не смотреть, я скинул ей СМС с данными своей карты, потом удалил и сообщение, и номер. Толку с этого чуть, владелец телефона мог в любой момент посмотреть распечатку звонков и срисовать всё удалённое... поэтому я, возвращая телефон, хмуро пояснил:
- Ей всего пятнадцать, и она не при делах.
Положим, от этого никому из присутствующих не было ни жарко, ни холодно, но я слишком устал, чтобы вдаваться в подробности. Поэтому просто потопал в направлении ванны, где едва не забыл раздеться - пустил воду и чуть не сунулся под неё в чём был, в пропотевшей окровавленной униформе. Но шаги в коридоре - видимо, черноволосый с обещанным чистым шмотьём - меня остановили. На автопилоте я стянул с себя верхнюю часть, блузу с короткими рукавами и обернулся к двери.

Чёрт, я ведь даже не знал его имени. И они действительно все были как под копирку... но ни один из остальных троих - вернее, двоих, потому что Эми была девушкой, - не вызывал во мне ни крупицы тех эмоций, которые сейчас вытеснили усталость. Да что там вытеснили, выпнули нахер, и я просто впал в ступор, потому что не мог оторвать глаз от этого парня. А он, кажется, решил меня добить...
Его шумный вдох возле моего горла. Его пальцы в моих волосах, откинувшие мою голову ровно с той степенью жёсткости, которая мне снилась и которую я представлял, когда дрочил на него. Правда, в моих извращённых фантазиях он ничего не говорил про байк и кровищу. И "спасибо" он тоже не говорил. Он вообще не разговаривал - вот как сейчас, когда накрыл мой рот губами...

Раньше я целовался с мужиками только в сильном подпитии, причём в подпитии был не я. Просто по-трезвому никто не соглашается продемонстрировать, что он "из этих", а проспавшись, всегда можно сделать вид, что ничего не помнишь. А раз не помнишь - считай, ничего не было... Поэтому все поцелуи пахли алкашкой... все, кроме этого. А у этого был запах черноволосого и вкус черноволосого, и я даже не знал, с чем его сравнить, потому что сравнивать было не с чем. Он был сам по себе, один такой, запредельно охеренный - тем более для меня в моём нынешнем состоянии. И я, сука, даже не поцеловал его в ответ - я его вдыхал, я впитывал его всем собой, как ёбаная иссохшая губка... Я же говорил, что никогда ничем не вставлялся? А теперь за какие-то несколько секунд я стал конченым торчком, только подсел не на вещества, а на вот этого парня. Окончательно и бесповоротно.

Осознав это, я отшатнулся, непроизвольно облизывая губы, хотя больше всего мне хотелось содрать с него и с себя последнюю одежду и ввалиться под душ вдвоём. И отсосать ему. А потом ещё раз...
- Жаль, что я не Бастинда, правда? - выдохнул я с нервным смешком. - И вообще... ты знаешь и моё настоящее имя. А мне своего не назвал. Даже на прозвище не расщедрился... Ладно, я не в претензии. О таких, как я, такие дохера брутальные, как ты, предпочитают сразу забывать. После того, как почистят зубы с хлоркой.
И я ввалился в душ в гордом возбуждённом одиночестве, потому что мой стояк не увидел бы только слепой. А слепой бы стопудово почувствовал, ведь тонкие форменные штаны не скрывали примерно нихера, к тому же, я их всё-таки снял, уже не оборачиваясь на черноволосого. Ледяные струи хлестнули по обнажённому телу шоковой заморозкой, только на эрекцию не повлияли от слова "совсем". Я минут пять дрожал под этим арктическим водопадом, а член только чуть-чуть опал... Да и похер. Уже на всё похер.

Когда я вылез, почти синий от холода, в ванной уже никого не было. Стуча зубами, я вытерся, натянул принесённые шмотки - и едва не взвыл, потому что от них пахло моим наркотиком. Всё ещё дрожа, как припадочный, я стоял, уткнув нос в подмышку, и нюхал этот запах, и губы облизывал, и катал во рту вкус этого поцелуя с безымянным татуированным брюнетом, понимая, что близок к тому, чтобы самому попросить его пристрелить меня и избавить от этой зависимости...
Ничего я, конечно, не попросил. Вышел на крыльцо и уставился на байки, стоящие рядком у подъездной дорожки. На каком-то из них мы поедем в клинику и обратно. Значит, ещё два раза я буду вплотную к своему искушению. Видимо, чтобы надышаться перед смертью.

Что и требовалось доказать... Я не слышал всего разговора, но последней реплики парня-росомахи мне хватило с избытком. Его тычок в плечо был просто довеском к сказанному - почти безболезненным, потому что "соска" ударило больнее. Чёрт, а ведь я вроде уже должен был привыкнуть, слышал в свой адрес и чего похлеще... Но сейчас...
Сука, как будто и не было этой ночи, в которой мы плечом к плечу выгрызали у смерти несчастную крольчишку! Как будто они, эти два амбала, не ловили каждое моё слово, готовые бежать, доставать, привозить и вообще делать всё, чтобы помочь! Нет, я не думал, что мы стали друзьями, уж не настолько я идиот. Но почти поверил, что наша битва с Костлявой может как-то... перевесить, что ли... и незадавшееся знакомство, и мои сексуальные предпочтения. И то, что я вот так внаглую остался жив, хотя меня изначально волокли на смерть.
Поэтому и было так больно. Я не ожидал удара, тем более в уязвимую точку, которую, выходит, сам приоткрыл их боссу? шефу? вожаку? Или кто он там...
Ну, сам приоткрыл - сам дурак. Нечего было раскисать. Впредь будешь умнее, хотя... если в двадцать шесть не поумнел, то, наверное, уже вряд ли что-то изменится.

Я скривился в презрительной усмешке, подошёл к байку, где меня ждал этот самый босс-шеф-вожак, взял шлем и поспешно нахлобучил себе на голову, опуская забрало. Так себе защита, конечно. Потому что владелец шлема и байка никуда не делся. И мне пришлось садиться позади него, растекаться грудью по его спине и стискивать зубы, чтобы не дать волю чувствам. Он представился мне - и сходу добавил оплеуху по другой щеке, которую я, вообще-то, не подставлял. И по моему разумению, не давал повода думать, что сразу отсюда рвану в полицию... если бы меня выпустили живым.
Понравился я ему, ага. И поэтому он сходу предложил мне пять косарей...
- Леон Доусон, - повторил я. Голос из-под шлема звучал приглушённо, но вряд ли черноволосому это помешало бы расслышать меня. - Хотел бы я сдать вас копам, уже десять раз бы сдал. Когда вы рванули в спальню на вопли той девахи, что мешало мне свалить из вашего дома? Уж до таксофона я бы как-нибудь добежал и позвонил бы в полицию, тем более туда звонок бесплатный... Но нет, один там соска, как последний идиот, всю ночь коноёбился с обдолбанной крольчихой. Ладно, похер. Всё и так понятно.

Но, видимо, понятно было только мне. У Леона Доусона оставались ещё какие-то непонятки. И ему явно было не похер, потому что, когда байк притормозил на светофоре, он вдруг потянул мою ладонь вниз, к своему стояку. Я застонал сквозь зубы, потому что должен был отдёрнуть руку и послать Леона нахер - но я не смог. Я обхватил бугор, натягивающий джинсы, сжал его, чувствуя жар и, кажется, влагу... Если бы не чёртов шлем, я бы всё-таки отдёрнул руку, а потом поднёс бы её к лицу и обнюхал, так же, как Леон обнюхивал меня в ванной. А обнюхав, облизнул бы. Смешал бы вкус его возбуждения со вкусом поцелуя, который стоял у меня во рту, и я подозревал, что уже никакая паста, и даже упомянутая мной хлорка, его не перебила бы.
Как будто я всерьёз рассчитывал на возможность ещё раз воспользоваться зубной щёткой...
- Ты, сука, издеваешься или что? - прорычал я, описав круг ладонью по его эрекции. - Да, я, блядь, гей. А тот придурок, с которым ты разговаривал, - верен. И что дальше? Ни то, ни другое не делает ни меня, ни его лучше или хуже остальных. Хотя нет. Я считаю его мудаком, но не потому что он вер, а потому что он мудак. И вот кем мне теперь считать тебя?
Я намеренно не называл его по имени. Пусть думает что хочет - и насчёт копов, и насчёт того, что я стукач... Руку я всё-таки убрал, наскрёб в себе остатки достоинства. Но до самой клиники больше не сказал ему ни слова. И не поблагодарил, когда он вытащил из седельной сумки пакет с моей грязной униформой, про которую я совсем забыл.

В "Коготок" мы вошли вместе. Моя сменщица - миссис Оукмен, которая работала здесь почти двадцать лет, - уже суетилась возле стойки ресепшн. Я быстро оглядел холл и облегчённо выдохнул: кроме нас, здесь не было никого. Никто не сидел в обнимку с кошкой, собакой или черепашкой, ожидая приёма и злясь, что приём задерживается. Хоть что-то хорошее в этой катавасии - что из-за моего отсутствия ни один питомец не пострадал.
- А-а, Чарли, доброе утро! - Миссис Оукмен приветливо помахала мне пухлой ручкой из-за стойки. - Ходил за кофе? Или ездил? Это твой друг?
- Доброе утро, миссис Оукмен, - отозвался я, прикидываясь, что слишком хочу спать, чтобы отвечать на неудобные вопросы. Быстро переоделся в маленькой гардеробной, расписался в журнале учёта смен, сунул Леону его шмотьё. Свои бирюзовые тряпки я немедленно отправил в стиралку, засыпав пятновыводитель прямо в барабан машины. Авось отстирается и не вызовет лишних вопросов. Схватил телефон со стола в смотровой, убедился, что там всего один пропущенный - от Пацанки, - и других пропущенных от неё же не было. Зато было оповещение от банка о списании средств, и судя по сумме, Линдси заказала только мороженое и гамбургер.
Пацанка... Нет, надо всё-таки зайти домой. Проверить, как она там. И, может... не знаю... попрощаться.

Раскланявшись с миссис Оукмен, мы покинули клинику, и я остановился у крыльца, угрюмо глядя на Леона. Мне не хотелось его ни о чём просить, но я был вынужден.
- Зайдём ко мне. - В моём голосе не было просительных интонаций, но ни меня, ни его это не обманывало. - Это недалеко и недолго. Вон, видишь, мой дом? - И я указал на железную крышу, кое-где покрытую ржавчиной. Крыша маячила над деревьями небольшого сквера. - Если не хочешь светиться, просто подожди у подъезда. Других выходов там нет, а прятаться и бегать я не собираюсь. Твой шерстяной всё равно найдёт меня по запаху... наверняка же знает, как пахнут соски.
Я вёл себя по-детски и знал это. И обида моя была детской, как у сопляка, которого в столовой облили компотом, чтобы потом обзывать ссыкуном. Но у меня не было сил бороться с собой и со своей обидой, какой бы она ни была. И я не удивился бы, если бы Леон не пошёл со мной из принципа и чтобы не раздражаться на мои подъёбы. Но он пошёл, пробормотав что-то про пожарную лестницу, и вот тут я заржал в голосину. Какая нахер пожарная лестница, спасибо, что в этом доме хотя бы электричество и вода есть! Если эта халупа однажды загорится, город толкнёт благодарную речугу - причём над остывшим пепелищем...

Мы поднялись на третий этаж - лифта здесь тоже никогда не было, так что топали пёхом по заплёванной лестнице, - и я сперва остановился у квартиры Пацанки, покосившись на Леона и приложив палец к губам.
За дверью было действительно тихо. Смотря с чем сравнивать, конечно, но если дебош и был, то уже весь вышел. Хриплый женский голос требовал, чтобы Линдси тащила сюда свою жопу, принесла воды, аспирина, пожрать, опохмелиться, а потом съебалась нахер, потому что испортила матери всю жизнь. Безумный старческий голос бормотал что-то неразборчивое. Всё как обычно. Я кивнул и подошёл уже к своей двери, которую открыл своим ключом, чтобы не тревожить Пацанку, если она снова уснула.

Пацанка не спала. Сидела, скрестив ноги, на моей кровати в обнимку с ополовиненным ведёрком мороженого и смотрела какой-то ролик на Ютубе. Увидев меня, встрепенулась и вскочила:
- Чарли, ты...
Потом увидела за мной Леона и отшатнулась, вытаращив глаза. На перемазанной мороженым физии расплывалось удивление пополам с восторгом.
- Ваааааау!!! Так ты... то есть вы...
- Так, стоп! - рявкнул я. - Это не мы! То есть мы, но ничего такого! Мы не вместе, поняла?!
- Ага, - кивнула Пацанка, всё так же восторженно лыбясь в ответ на улыбку Леона. - Вы не вместе, вы просто вдвоём... Крутяяяяк!
- Госсссподи, - простонал я, закатывая глаза. - Не крутяк и не вау! Линдси, какого хера, он чуть не угандошил своей ножищей ту ведьминскую хламиду!!!
- А правда Чарли классно смотрелся? - спросила девчонка у Леона, не обращая на меня никакого внимания. - Это я ему мейк навела! И костюм тоже я шила! Но у него и так внешность отпад, скажите? Чарли, я всё поняла - и передумала! Когда сошью первую коллекцию, ты будешь её показывать! Станешь моей моделью!
Я поперхнулся сразу всем - и воздухом, и ахуем, - а потом приподнял за дужку её полусъеденное ведёрко и с преувеличенным вниманием вчитался в этикетку.
- С фисташкой, - констатировал я, возвращая ведёрко Линдси.
- А ты думал с чем? - удивилась она.
- С коноплёй, блядь! - взорвался я. - Пацанка, ты бредишь, не приходя в сознание! И вообще, ты себе взяла что-нибудь пожрать, кроме мороженого?!
- Не-а, - радостно мотнула она головой и снова уставилась на Леона. - А скажите, что Чарли...
- Хорош уже! - почти взвыл я. - Чарли велел тебе поесть и не высовываться! Потому что Чарли сейчас сваливает и неизвестно когда вернётся! И нехер тут корчить из себя брачное агенство! Лопай своё мороженое, потом купи нормальной еды и чтоб сидела дома!
- Правда, он милый, когда злится?..

Из подъезда я вылетел злющий, как сто чертей, причём очень голодных. Усталости и сонливости я уже не чувствовал - открылось второе дыхание. И больше всего меня злила широкая лыба Леона. Этот чёртов Доусон вёл себя как в цирке на премьере... да, собственно, так оно и было. Мы с Пацанкой те ещё клоуны, да. Гей и лесба, команда мечты. Спиной к спине у мачты против тысячи вдвоём.
Сука, я даже нашарил в куртке пачку сигарет, которых не касался уже месяца два, и демонстративно закурил, останавливаясь у байка Леона.
- По пути завернём в кафе, - буркнул я, не глядя на брюнета. - Соскам, как ни странно, тоже надо жрать, хоть иногда. Хотя бы раз в сутки. А уж перед смертью - сам бог велел. Ну или хотя бы на вынос чего-нибудь взять, если ты торопишься.

Он перехватил мою руку с сигаретой, и вся моя злость сперва улетучилась, потом вернулась с утроенной силой, потом опять улетучилась... Я смотрел, как его губы смыкаются на фильтре и часто дышал, кое-как переглатывая, потому что представлял, как трогаю эти губы - пухлые, чувственные, гораздо больше подходящие женщине, чем даже мои. Я представлял, как они смыкаются на моих пальцах, как горячий язык проходится по кончикам, а потом вот эта же хватка снова утягивает их вниз, к его стояку... Я злился. И не злился. Я хотел его, и вот это состояние, в отличие от злости, не менялось ни на йоту.

Ну, разве что к злости и похоти прибавилось изумление, когда Леон почти вскользь признался, что до меня был натуралом. И честное слово, в его словах не было ни малейшего упрёка - ни мне, ни суке-судьбе, которая подсунула под его ботинок подол ведьмопарня и развернула ориентацию брутала-цисгендера в противоположном направлении. Он просто констатировал факт. Не собираясь ни скрывать его, ни отрицать. И даже не усмехнулся, когда увидел, как у меня снова оттопырились штаны. Просто выкинул мою недокуренную сигарету и сказал, что мы едем завтракать.
- Так и быть, - проворчал я, по-прежнему не называя Доусона ни по имени, ни по фамилии. - Уговорил. Дрю - не мудак, а просто придурок, который делает во всех смыслах хуёвые комплименты. Выдели двадцатку из тех пяти косарей, которые я не взял, и подари ему на Рождество книжку про этикет.
"...если, конечно, он умеет читать". Этого я не сказал, потому что терпеть не мог стебаться над кем-то за глаза. Вот если бы Дрю был здесь, я бы высказался - но ему в лицо. Или в морду, если бы он обратился, взбесившись из-за "придурка".
Чего уж там, я и так знал, что своей смертью не сдохну... Но смерть от голода вроде как откладывалась, по крайней мере, на сегодня.

Леон втопил с такой скоростью, что меня почти размазало по его спине. Нет, я не боялся, что мы попадём в ДТП, он хорошо водил, и я это уже понял. Но нахера он устроил мне такую встряску? Или он устроил её себе? А толку, если мой стояк всё равно упирался в его задницу, а руки я сжимал даже крепче, чем в предыдущие разы, потому что мог тупо соскользнуть с сиденья на очередном вираже? И бёдра его я стискивал ногами так, что чуть не кончил на ебучем адреналине минувшей ночи и всех сопутствующих разборок...

Когда он притормозил возле кафе, я ещё какое-то время посидел, не слезая, только шлем стянул - и, не скрываясь, вытер со лба испарину.
- И нахуя была эта гонка, Шумахер? - поинтересовался я, подняв бровь. - Я бы не успел околеть от недоедания, если бы мы добрались сюда не за пять минут, а за восемь. А то, что у меня на тебя стоит и не падает, ты и так уже понял, хотя я и до тебя натуралом не был.
Потом я всё-таки слез с байка и скептически оглядел кафешку, в которую он меня привёз. Не самое фешенебельное заведение, но мне и такое было бы не по карману. Вернее, по карману, но на пару раз, поэтому я предпочитал что-нибудь попроще. Но мой спутник, кажется, не собирался делить счёт пополам, как и брать еду на вынос. Ну и похер. Будет что вспомнить, если будет когда вспоминать.

Мы сели за один из столиков друг напротив друга, и я, продолжая упрямо бороться со своей чёртовой тягой к нему, ехидно фыркнул:
- Местечко прямо для первого свидания... Круассаны будут с шоколадом, а бекон в яичнице выложен сердечками? Надо было заказывать кофе со сливками, чтобы на них корицей нарисовали поцелуйчик.
Но он не обратил внимания на очередную подъёбку. Встретил её так же, как и прежние, с лёгкой улыбкой в уголках губ. И поэтому мне сразу расхотелось стебаться - и ещё сильнее захотелось поцеловать его в эту улыбку. Так, как он целовал меня в своей ванной, только дольше и глубже, чтобы как следует распробовать вкус. Я, наверное, не очень хорошо умел целоваться - я ведь уже говорил, что предыдущие поцелуи были по пьяни, и никто не ждал от меня виртуозных пассажей губами и языком. Но я всё равно хотел попробовать Доусона ещё раз. А лучше не раз. И не только его губы...

Я тоже опустил глаза, только взял не зубочистку, а салфетку, и теребил её в пальцах, стараясь скрыть их дрожь. Леон, между тем, говорил и говорил... а я слушал, но не охуевал. По крайней мере до тех пор, пока он не признался, что тоже верен.
Салфетка в моих пальцах застыла всего на секунду, а потом я снова принялся крутить её так и этак. Будь она бумажной, уже истёрлась бы в мелкую труху, но она была льняной, поэтому стоически терпела.

Обещание, что мне никто не навредит, я решил не комментировать. Вред, если что, бывает не только физический, и если Доусон ручался за неприкосновенность моей озабоченной тушки, то за то, что по моему чувству собственного достоинства не потопчутся снова, он точно поручиться не мог. Я не то чтобы обижался заранее, но просто не исключал новых колких словечек.
Второе сообщение меня, откровенно говоря, не удивило. У меня не было никаких поводов думать, что вербанни обдолбалась в другом месте и в другой компании, но почему-то у меня и мысли не мелькнуло, что её накачали Леон, Тим, Дрю и Эми. Я, наверное, херово разбирался в людях, но в эту ночь они спасали её не потому, что боялись за собственные шкуры. Ну или не только поэтому. На неё саму им тоже было не наплевать - и я сперва думал, что это с подачи Дрю. Типа, солидарность веров и всё такое.
А теперь выяснилось, что они все четверо - верены. В том числе и Доусон.

Я долго смотрел на него, потом пожал плечами.
- То, что я сказал, когда мы ехали в клинику, осталось в силе. Мне плевать, кем человек является. Мне важнее, какой он.
К столику уже во второй раз подошла официантка с громадным подносом, и я умолк, пока она расставляла тарелки с нашим заказом. Не дожидаясь её ухода, я подтянул к себе блюдо с гамбургером и взял его обеими руками, примериваясь, с какой стороны кусать, потому что урчание моего желудка уже заглушало фоновую музыку. Ну и романтичного в нём не было ничегошеньки. Да и похуй. В конце концов, в яичнице бекон тоже был не сердечками, а банальными полосочками.
- Бургер "разорви хлебало", - пробормотал я и тут же вгрызся в него, не обращая внимания на брызнувший помидорно-соусно-мясной сок. Прожевал, быстро огляделся и слизнул сок с ладони и пальцев, а что не слизнулось - вытер салфеткой. Поймал насмешливый взгляд Доусона и почти миролюбиво фыркнул:
- Ладно, ладно, второй учебник по этикету подаришь мне. Можешь даже отметить страницу с правилами поведения за столом.

Покончив с бургером, я перешёл к яичнице, но ел уже гораздо сдержаннее, потому что утолил первый голод - и потому что не хотел уходить отсюда так быстро. Здесь, несмотря на всю общественность места, мы с Доусоном были вдвоём... В доме, даже если мы запрёмся в комнате наедине, мы всё равно будем не одни.
И мне до жути хотелось найти его колено своим и под прикрытием столешницы и дальше тереться о него. Хотя бы так, по минимуму. Может, это его звериная харизма на меня так действует? Животный магнетизм или как его там? Да нет, он был не первым вером, с которым я сталкивался... Со мной на потоке училась девчонка-пард, на соседнем факультете были два вервольфа, а в числе выпускников-отличников значился даже вербер (у которого уже была в Лос-Анджелесе собственная клиника). И ничего подобного я ни к кому раньше не испытывал.

В очередной раз ковырнув яичницу, я пристально посмотрел на Доусона и вполголоса (если он вер, то слышит уж всяко получше людей, значит, не упустит ни слова) заговорил:
- Пуля, которую я вытащил из Бутчера, была серебряной. А когда пса принесли в клинику, по телику крутили новости... Давай я не буду делать вид, будто не связал эти два события. Я в Санта-Монике недавно, всего месяц, но слышал тут всякое. И догадываюсь, откуда у вас та крольчиха. И копам звонить не собираюсь. То есть я и раньше не собирался, что бы вы там себе ни думали. Но тут дело в другом... Я не уверен, что она, даже если её окончательно попустит, сможет дать показания против тех, кто её обдалбывал. Ей нужна долгая реабилитация, в том числе и психическая. Ночью мы спасали её тело, ты сам видел. Но насчёт менталки я, честно, сомневаюсь.

Я подцепил на вилку полоску бекона и, с хрустом прожевав, осведомился:
- Это всё, о чём ты хотел со мной поговорить? Я имею в виду - здесь. Если да, то, может, хоть в общих чертах намекнёшь, о чём будет разговор в доме?

- Стая, значит... - пробормотал я так же негромко. - А ты, значит, вожак. И кругом за всех в ответе...
Мне расхотелось есть. Я и рад был бы думать, что просто уже накидался и остатки яичницы просто не лезут, а съеденное подкатывает к горлу, потому что его слишком много. Но толку-то себя обманывать? Поэтому я придвинул к себе бокал с кофе и сделал большой глоток, чтобы хоть удержать в желудке то, что в него попало.

Вожак, блядь... Хуёвый из него вожак, если его слово так мало значит для стаи и его слушаются только при совпадении мнений. С другой стороны, откуда мне знать, что и как там у них полагается? Я не вер, в стае никогда не был, а ориентироваться на мир дикой природы и неразумных хищников было бы тупо. Веры всё-таки и звери, и люди... А эти четверо ещё и встряли по уши в такое дерьмище.
Только вот мне от этого не легче.
- Ты прав, чувак, - кивнул я, когда продышался. - Это пиздец как ебануто звучит. Потому что, видишь ли, дело даже не в том, кем я буду или не буду себя считать. Назови это хоть "особым гостем", хоть "приглашённым ветеринаром" - суть не изменится. Пленник. Заложник. И даже под твоей защитой я таковым и останусь. Кстати, о защите. Допустим, вы разрулите эту ебанину в ближайшее время и типа свалите из города. И что мешает одному из твоих... как вы там себя называете... не суть, одному из твоих парней вернуться и кончить меня по-тихому? Только не говори, что твой приказ. Потому что вы опять можете не совпасть во мнениях.

Наверное, Доусона оскорбляло то, что я говорил. Я бы на его месте оскорбился. И не то чтобы я специально хотел задеть его достоинство вожака, нет. Я просто исходил из его же слов, и как ни крути, самая неутешительная картинка рисовалась именно для меня.
А ещё, если он оскорбится, то наверняка не захочет спать со мной в одной кровати. И вот тут меня просто разрывало на части. С одной стороны, я пиздец как его хотел и почти не сомневался, что мы не сможем лежать рядом, как два манекена, вытянув руки по швам и в лучшем случае соприкасаясь только плечами или боками. Я бы точно не смог. А с другой стороны - да, блядь, я хотел в его постель, но не хотел ложиться в неё, потому что вынужден. Потому что другого выбора нет. Потому что дело не во взаимном желании, а тупо в моей безопасности. А тут получается, что мы будем спать вместе в добровольно-принудительном порядке. Я, конечно, слышал, что в эмоциональной стороне секса бывает уйма оттенков, но в личной цветовой гамме вот именно этот оттенок был мне нахуй не нужен.
Впрочем, после сказанного я уже, наверное, мог не заморачиваться.

- Ладно, что там будет, когда вы свалите, сейчас неважно. До этого ещё дожить надо. Но есть ещё кое-что, и лучше я скажу сейчас, чтобы ты подумал, как будешь обсуждать это со своими. Моя работа.
Я не стал вываливать всё, что касалось лично меня - что я вгрызался в науку, чтобы меня взяли хотя бы в ту богадельню, где я работал сейчас. Что я рассчитывал в будущем устроиться в более достойное место - да хоть в упомянутый мистером Лири заповедник. Что это на данный момент мой единственный шанс на хотя бы нормальную жизнь, может, не самую шикарную, в которой можно швыряться крупными суммами по примеру Доусона, но нормальную. Такую, где я сам буду зарабатывать на кусок хлеба и делать это честным путём. Ради этого шанса я рвал жилы сколько себя помнил... и теперь он будет похерен из-за четвёрки веренов и одной вербанни, причём четвёрка откровенно ёбнутая, а вербанни хорошо если не останется овощем. Охуенный размен, чо. Но это были мои проблемы, и стае Доусона на них было похер, им своих хватало.
- Если я не появлюсь там в следующую смену, меня хватятся. Я могу позвонить и сказаться больным, но это отмазка на пару раз, не более. Но и отмазка - не вариант, потому что крольчихе могут понадобиться ещё лекарства, в том числе и те, которые в аптеке просто так не продадут. Я должен иметь доступ к хранилищу в клинике, а для этого мне нужно выходить на работу. Следующая моя смена - послезавтра в ночь.

И я наглухо замолчал, потому что больше говорить было нечего. И чувствовал я себя паскудно донельзя, в том числе и потому, что всё равно хотел Доусона. Никуда это не делось. Может, если я хоть раз кончу с ним - или хотя бы в его присутствии - то моё влечение ослабнет? Так себе надежда, но другой у меня не было. И перспектива жить в доме, где мне никто не доверяет, ни разу не радовала. Слишком напоминала приютские времена, но там хоть было по-честному, там вообще никто друг другу не доверял и все были в одном положении, на одной ступеньке. А тут я был заведомо слабее, причём по всем статьям: их четверо, я один; они верены, я человек; и даже моё тело против меня, потому что я всерьёз запал на одного из этих веренов, и всё, что мне остаётся - огрызаться и подъёбывать, потому что рядом с ним у меня почти не остаётся собственной воли. Если Доусон прикажет мне занять место Бутчера, я грохнусь на четвереньки и суну голову в ошейник ещё до того, как он выговорит кличку покойного пса. И это, пожалуй, был главный пиздец ситуации.

Мы доехали до коттеджа, и, слезая с байка, я мрачно обвёл глазами троих веров, которые ждали нас на крыльце. Вряд ли они сомневались в том, что я не настучал копам - всё-таки я был под присмотром вожака. Но мне всё равно не хотелось с ними разговаривать, да и им со мной, скорее всего, тоже. Нахера им трепаться со мной, они и друг с другом поговорят, если приспичит. Тем более что вожаку наверняка есть что им сообщить.
- Как девчонка? - спросил я у входа в дом, ни к кому конкретно не обращаясь. После паузы мне ответила Эми:
- По-прежнему. Вас не было чуть больше часа... вряд ли за это время что-то могло критически измениться.
В последней фразе звучал неуверенный вопрос, и я пожал плечами.
- Сейчас увидим.
Но вместо того, чтобы войти в дом и сразу направиться в уже знакомую спальню, я развернулся ко всем четверым и снова их осмотрел - теперь глаза в глаза каждому из них, прикидывая, к кому из них обратиться. Кому вообще можно сказать то, что крутилось у меня на языке, когда Доусон остановил байк возле их дома.
Выбрал Эми. Она из всех четверых казалась самой адекватной. Кроме вожака, конечно, но моё отношение к Леону было заведомо необъективным, поэтому я обратился к девушке:
- Я не в том положении, чтобы ставить условия, поэтому я прошу. Если вообще могу просить. Пацанка... то есть Линдси Глостер. Она моя соседка и живёт в неблагополучной семье. Пока я здесь, я не смогу помочь ей, если вдруг что. А у неё никого нет, кроме меня. Да и у меня тоже, кроме неё, никого... Присмотри за ней. Пожалуйста. Потому что, ну... она - моя стая.

Я не стал дожидаться ответа. Честно - боялся, что они заржут хором: какая может быть стая у человека? Сказал тоже - стая! Два изгоя, которые цепляются друг за друга... Да, я опять сознательно открывал уязвимое место, но делал это не ради их пожалейки, а ради Линдси. Денег у меня на карте не так чтобы много, но на месяц ей хватит. Может, если ужмётся и сэкономит на квартплату, протянет два... Да и деньги-то не главное, главное - её безопасность. Если её мамаша притащит в дом более-менее крепкого собутыльника, он на раз вынесет дверь в мою квартиру, и девчонка даже копов не успеет вызвать...
Но всё равно я, наверное, зря просил. Доусон же сказал, что им нельзя светиться. Они и меня-то хотели кончить, хотя от меня вроде как была вполне реальная польза. А ради Пацанки, которая им вообще никто, они и подавно не будут рисковать. Ладно, что уж теперь...

Войдя в спальню, я увидел, что вербанни пришла в себя. Смотрела на меня зеленущими глазами, неестественно огромными на исхудалом осунувшемся личике. Ожившая картинка из аниме...
- Привет, - сказал я как можно дружелюбнее и присел на край кровати, беря её руку, чтобы проверить пульс. - Где болит?
- Вез...де... - чуть слышно прохрипела она.
- Это хорошо, - кивнул я, стараясь держаться уверенно и спокойно, как будто она в самом деле шла на поправку. Может, и правда шла? Прошлой ночью её нехило прочистило, вдруг да регенерация тоже малость очухалась и потихоньку начала работать? - Значит, ты жива. Как тебя зовут, помнишь?
- До...Долли...
- Красиво, - отозвался я, запуская секундомер на мобильном. - Полное имя Долорес?
- Д...да-а...
- Вообще отлично. Помолчи минутку.
Пульс у крольчихи был в норме - для человека. Что является нормой для оборотня, я понятия не имел, поэтому не видел смысла себя накручивать. 65 ударов в минуту - уже неплохо, ночью сердце то и дело останавливалось... Я сменил капельницу на физраствор с глюкозой, чтобы хоть немного подпитать беднягу. Увидев в моей руке иглу, она вздрогнула, потрескавшиеся губы приоткрылись, но я тут же покачал головой.
- Я врач. Это лекарство. Настоящее, а не та дрянь, которой тебя пичкали. Пить хочешь?
- Д-да-а...
В дверях возникла Эми, и я поднялся с кровати. Я не спрашивал, что она решила насчёт Линдси, что им сказал вожак и сказал ли вообще что-нибудь. Я указал на Долли и сообщил:
- Сейчас ей нужно много пить. Глотать ей пока трудно, поэтому лучше смачивать тканевый тампон и давать высасывать. С завтрашнего дня пусть попробует есть... бульоны, овощные пюре, что-то лёгкое. И молоко, чтобы вывести из организма остатки дряни.
- Где... я? - прошелестело с кровати. Я пожал плечами и оставил Эми отвечать на все вопросы крольчихи. В коридоре ждали остальные, и я буркнул:
- На данный момент она стабильна. Можно мне кофе?

Леон обнял меня, увлекая на кухню, и хотя я всем телом подался к нему (наполовину против собственной воли), я не тешил себя иллюзиями. Нет, я не сомневался, что он меня по-прежнему хотел и хочет сейчас, и про меня он тоже всё знает и чувствует, но конкретно этот жест был демонстрацией не столько нашего взаимного желания, сколько опеки вожака надо мной. Так, чтобы видели все остальные. Чтобы не пытались залупаться на меня.
Чтобы я прожил ещё хоть немного...
И на кухне он, в общем-то, подтвердил мою догадку. И сходу предложил мне ехать домой...
И от кофе отказался.

Почему-то вот этот последний отказ меня особенно выбесил. И я, насупившись, так и остался возле чайника. Пошарил в шкафчиках, нашёл две кружки. Щёлкнул кнопкой, послушал, как шумит, нагреваясь, вода. Сыпанул ему в чашку две ложки порошка и ложку сахара. Себе насыпал три ложки, сахара не взял - привык к несладкому... И всё это время думал, думал, чтобы отвлечься от раздражения и от того, как я хочу Доусона. Кажется, с каждой секундой всё сильнее, ну не пиздец ли? Поэтому отвлекался на размышления.
Нет, он не был хуёвым вожаком. Он был просто неопытным. Может, не так давно им стал, может, у них и стая не так давно собралась... По сути, я ничего не знал о Леоне и его троице. Что за тёрки с мэром у них были, если они полезли в особняк да под серебряные пули? Спасали эту вербанни? А она им кто?.. И ведь я даже ни о чём не мог спросить, потому что, по разумению остальных, и так уже знал слишком много. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы мне с этой инфой пойти в полицию, а им - пришить меня, чтобы я туда не пошёл.
И между нами, как меж двух огней, стоял Леон, который, с одной стороны, отвечал за своих, а с другой - тянулся ко мне.
...Интересно, если бы я тоже был вереном, это усложнило бы или, наоборот, упростило ситуацию?

Чайник закипел, и я залил кипятком обе чашки. Поставил их на стол, сам сел напротив Доусона и, помешивая свой кофе, пристально посмотрел на него.
- Леон, - начал я, и он вздрогнул, как от тычка под рёбра, - давай вот сейчас нормально поговорим. В смысле - совсем нормально. И совсем прямо, ага?
Он вскинул голову и явно насторожился.
- Во-первых, кончай уже метаться. То я остаюсь тут, то ты вызываешь мне такси домой, то мы спим в одной кровати, то не спим... Хватит. Я понимаю, когда всё идёт по пизде, трудно определиться. Но твои трое именно потому и нервничают - что тебя кидает из крайности в крайность. Чуют твою неуверенность и тоже дёргаются. Так что давай пока остановимся на том, о чём договорились в кафе. Я остаюсь здесь, пока у вас всё не утрясётся. И за девчонкой присмотрю, само собой, тем более что она уже пришла в себя и выглядит не так уж хуёво, как могла бы. А с работой... ну, давай я хоть раз туда съезжу, покажусь вживую, так сказать. Если понадобится - уволюсь, чего уж. Тут за городом, на побережье, есть заповедник, меня туда звали. Вот туда и толкнусь потом, когда всё закончится.
Конечно, я привирал, и это ещё мягко говоря. Положим, заповедник там был, я читал о нём в интернете сразу после разговора с мистером Лири, но на сайте не было вакансии ветеринара. И никто меня туда, разумеется, не звал. Но мне до смерти хотелось успокоить Леона. Хотелось хоть ненадолго, хоть пока мы пьём кофе, перестать быть для него проблемой, и ладно бы в его собственных штанах - но в его собственной стае.

Про Пацанку я решил не упоминать. Всё, что можно, я уже сказал, и это слышали все. Дальше дело зависело от соображалки Линдси и от совести веренов. В первом я не сомневался, а насчёт второго они, может, и сами не знали, что у них там есть - совесть, достоинство или хотя бы звериный инстинкт защиты детёнышей. Рычать и щетиниться много ума не надо...
- Во-вторых, насчёт одной кровати.
Тут Леон совсем закаменел, и у меня мелькнула мысль - может, зря я вообще затеял эти кухонные посиделки? Разговоры никогда не были моей сильной стороной, я имею в виду, серьёзные разговоры. Стебаться - это сколько угодно, а вот просто поговорить... ну так мне особо и не с кем было. Но раз начал, надо доводить до конца.
- Я пиздец как хочу лечь с тобой в постель, Леон Доусон, и мы оба это знаем. Но вот трахаться здесь, в этом доме, когда все вокруг на взводе... Нет, ты можешь настоять, и я, скорее всего, подчинюсь, потому что хочу тебя, только это всё равно будет... ну, не так. Не так, как могло бы быть, если бы обстоятельства были другие. На самом деле я не знаю, потому что ещё ни с кем по-настоящему не трахался, поэтому говорю, что чувствую.

У него округлились глаза, и я моментально разозлился. Просто ничего не мог с собой поделать. Получается, стоило одному из его стаи обозвать меня соской, хоть бы и в качестве комплимента, и Доусон тут же решил, что я подставляю рот и жопу направо и налево, так, что ли?! Пиздец...
- Что? - криво усмехнулся я. - А ты думал, что я уже изблядовался вкрай? Ну прости, что разочаровал. Если хочешь знать, я даже наркоту ни разу не пробовал. Вообще никакую. Только сигареты и алкоголь, и то пил в последний раз на своём выпускном почти три месяца назад, и сигареты тогда же купил, так с тех пор и валяются... Никаких зависимостей - пока не появился ты, потому что от тебя меня пиздец как штырит. И всё равно я не хочу, чтобы мой первый раз был... ну, в общем, ты понял. Но если мы сможем просто лежать рядом... обниматься там или что-то такое... то пусть будет одна кровать. Предупреждаю: перетянешь одеяло на себя - получишь в глаз.

Уголки его губ снова дрогнули в такой знакомой улыбке, и я сразу расслабился. Немного, но всё-таки. И я тоже улыбнулся. И лыбился, как дебил, даже когда Эми позвала меня проверить пациентку. Долорес выглядела получше, чем утром, и гораздо лучше, чем ночью. Порывалась вставать и передвигаться самостоятельно, но Эми не давала и даже в туалет носила её на руках. Оказывается, веры действительно сильнее обычных людей. Во всяком случае, росомашка без видимых усилий поднимала крольчиху, хотя в человеческом облике они были приблизительно одного роста и комплекции, просто Долли была здорово истощена наркотой... да и вряд ли там, где она жила раньше, заботились о её питании.

Иногда я выходил покурить на крыльцо - не потому что хотелось, а просто чтобы не раздражать своим присутствием. Смотрел на перекопанную клумбу, где нашёл последний покой бедняга Бутчер, рассматривал байки - издали, разумеется, вряд ли их владельцы разрешили бы подойти ближе, чтобы оценить, например, металлические шильдики с черепами и крыльями. И как-то рефлекторно старался держаться в поле зрения, потому что возле окна в гостиной торчали то Дрю, то Тим. На самом деле мне стоило гораздо бОльших усилий не отправить их вечером в аптеку за берушами, перед тем, как мы с Леоном ушли в его комнату. А очень хотелось съязвить что-то про "саундтрек для больших мальчиков" и про "нехер подслушивать, как я называю вашего вожака перед оргазмом".
Я не съязвил. Не хотел накалять обстановку... а ещё не хотел выставлять нашу с Леоном близость, пусть и не окончательную, напоказ и на посмешище. Они, наверное, чуяли это и тоже молчали. Во всяком случае, соской меня никто больше не называл, по крайней мере вслух.

Лёжа под боком у Доусона, я нашёл рукой его руку и начал осторожно поглаживать ладонь, едва прикасаясь кончиками пальцев. Не трогал ни плечи, ни грудь, ни живот... ни то, что ниже. Просто гладил по руке и смотрел в темноту.
- Хочешь прикол? - прошептал я этой темноте. - Я даже в одной кровати ни с кем не спал. Только с Пацанкой, и то потому что её некуда было положить. Но это всё равно другое, ты же понимаешь...

Я знал, что они не плохие. Да хоть бы и плохие - это всё равно не изменило бы моей тяги к Леону, только придало бы ей обречённой горечи... но сейчас, слушая его шёпот, подаваясь навстречу его рукам, обнимая его и прижимаясь набухающим стояком к его паху, я чувствовал не горечь, а тихую радость и благодарность. Именно за то, что они такие как есть. За то, что Доусон именно такой и им, несмотря на ту хрень, в которой мы оказались, можно гордиться. И я гордился, пока мог, то есть секунд пять, не больше. После этого я забыл и о гордости, и о своих страхах, вообще обо всём. Он целовал меня, и я целовал его в ответ. Я запустил руку между нашими животами, нащупал завязки его штанов, кое-как ослабил узел и скользнул под них, находя ладонью твёрдый ствол и прижимая его к своему. Свободной рукой я обнимал его, притискивал крепче, шумно вдыхая через нос его запах, дурея от его жара и вкуса его рта. Я тёрся о него всем телом, я уже пытался, не прерывая поцелуя, стащить с него футболку... глупо было даже думать, что мы сможем спокойно лежать рядом или ограничимся целомудренными обнимашками. Он был слишком охеренный, Леон Доусон, и один озабоченный ветеринар слишком сильно его хотел.
Я всё-таки сделал то, о чём мечтал утром. Поднёс к лицу руку, мокрую от его смазки, и вылизал всё до капли, то и дело возвращаясь губами к его губам. У меня шумело в голове, звенело в ушах, потому что желание билось во мне тяжело и властно, потому что я уже готов был наплевать на всё, что сам же говорил днём на кухне, потому что это будет идеальный первый раз, потому что с Леоном каждый мой раз будет идеальным, в каком бы пиздеце мы ни очутились...
...но оказалось, что звон в ушах - это звон моего мобильника.

Сперва я хотел просто нашарить его и вырубить, но у меня сначала не получилось, а когда получилось, звонок пошёл уже по второму кругу. Я показал Леону экран, на котором мигала надпись "Коготок".
- Это из клиники, - пояснил я, задыхаясь. - Лучше я отвечу...
И ответил, теперь уже совершенно осознанно нажав на кнопку громкой связи.
- Слушаю.
- Чарли, мальчик мой...
- Мистер Кавалски?
Я нахмурился. Владелец клиники звонил мне всего дважды после того, как принял меня на работу, - поздравлял с первым рабочим днём и уточнял, имел ли я дело с декоративными акулами. Оба звонка имели оттенок какой-то особой торжественности, даром что с акулой владельцы разобрались сами, когда узнали, что ей невозможно ампутировать ни обоняние, ни жажду крови.
- Чарли, прости, что беспокою в твой выходной... миссис Оукмен срочно вызвали домой, кажется, её младшая дочь рожает на неделю раньше срока. Очень опрометчиво, эгоистично и неорганизованно, да, но ничего не поделаешь... Ты мог бы подежурить за неё хотя бы часов до четырёх утра? Она обещала, что как только увидит внука, сразу вернётся на работу. Как будто на шестерых старших не насмотрелась, ей-богу...

Я хрюкнул, давя нервный смешок. Мистер Кавалски очень трепетно относился к животным и вывертам их организмов, а вот людей полагал в лучшем случае придатками к их питомцам. Если бы на месте дочери миссис Оукмен была какая-нибудь щенная сука или, к примеру, морская свинка, он бы с пеной у рта доказывал, что роды приходят тогда, когда приходят. Но человеки разумные обязаны были функционировать по расписанию, как автоматы.
- Чарли? Ты там?
- Да, я... конечно, мистер Кавалски. Надеюсь, у миссис Оукмен и её дочери всё будет в порядке. Минут через пятнадцать буду в клинике.
- Разумеется, у них всё будет в порядке, - возмущённо фыркнул старикан. - Они и так уже позволили себе вопиющее нарушение нашего графика! Спасибо, Чарли, ты нас очень выручишь.

Сбросив вызов, я снова поцеловал Леона, а потом с сожалением разорвал поцелуй и потёрся кончиком носа о его скулу.
- Прости. Но мне действительно нужно на работу. Вызовешь мне такси? Не хочу напрягать никого из вас... лучше напрягу тебя под утро. Заберёшь меня на байке, отвезёшь на побережье и дашь отсосать... для начала.
Я с усмешкой куснул его за ухо и кое-как выпростался из кровати, хотя это было почти больно. Я раньше нигде не чувствовал себя до такой степени на своём месте, как в объятиях Леона. Но пришлось вставать, натягивать бельё, джинсы и футболку, накидывать на плечи куртку и красться на цыпочках по коридору, хотя смысла в этом было ровно ноль, а то и меньше. Верены наверняка слышали и разговор, и то, что я засобирался в клинику. Ну хоть никто не вышел, чтобы предупредить насчёт копов, и то спасибо.

Сев в машину, я сразу обернулся и смотрел на стоящего на крыльце Леона, пока дом не скрылся за поворотом. Меня уже тянуло назад, и я усмехнулся своему отражению в зеркале заднего вида. Тим и Дрю могли вообще не париться, что я куда-то денусь - в полицию, в свою халупу, да хоть в подворотню, чтобы отлить по-быстрому... Если бы они решили свалить из города этой же ночью, я побежал бы за ними на своих двоих, потому что пока не обзавёлся машиной. Но всё равно побежал бы, потому что без Леона мне трудно было даже дышать.

Окна в "Коготке" были тёмными, но я не удивился: очевидно, миссис Оукмен не стала меня дожидаться, но всё-таки выкроила минутку, чтобы погасить свет во избежание замыкания. Наверняка старая проводка держалась только на её ответственности.
Вылезая из машины, я глянул на экран телефона. До оговоренных четырёх утра мне предстояло протерпеть пять часов. А я ведь даже не взял номер Леона, вот кретин! Сейчас бы набрал его - и мы бы всё это время проговорили... ну или пока его не сморил бы сон. Или нет, пусть лучше поспит перед тем, как забирать меня и везти на побережье, чтобы...
Улыбаясь во весь рот, я поднялся на крыльцо, нашаривая в кармане ключи. Наклонился, чтобы вставить первый из них в скважину - и перед глазами вдруг вспыхнули нестерпимо яркие звёзды. А потом сразу погасли под тяжёлым брюхом угольной черноты.

...Первым ощущением была боль в затылке.
Вторым - боль в лице, странная, тянущая. Я попробовал шевельнуть губами - и не смог, потому что они были намертво чем-то склеены.
Перед глазами неохотно рассеивалась та самая чернота. Следом за болью в голове и в лице пришла боль в спине и заломленных руках. Не пытаясь что-то рассмотреть, я сосредоточился на ощущениях собственного тела.
Судя по всему, я сидел на стуле, со связанными ногами, заведёнными за спинку руками... я шевельнул запястьями... в наручниках. А рот мне залепляла липкая лента.
Я мотнул головой и замычал.

В серой мгле было почти ничего не видно, но сквозь чугунный колокол головной боли я всё-таки расслышал чьи-то шаги. По щеке прошлось что-то тёплое... ладонь.
- Ты как? - участливо спросил незнакомый голос, и я снова замычал, потому что каждое слово отдавалось в голове новым ударом колокола.
- Больно, да? - теперь в голосе звучало искреннее сочувствие. А потом мне в лицо прилетел хлёсткий удар. Моя голова дёрнулась, и я заорал - вернее, снова замычал сквозь ленту.
- И так тоже больно? - с тем же сочувствием уточнил голос. - А вот так?
Новый удар, уже по другой стороне лица. И мой новый крик-мычание.
- Да что ты будешь делать, - посетовал голос. - А если...
- Хватит.
Этот голос был другим. Равнодушным. Холодным. Но лучше уж такой, чем первый, который сочувствовал - и бил.
Я кое-как поднял голову, моргая, чтобы хоть что-то различить.
Новая вспышка боли - на сей раз не от удара, а от рывка ленты. Я даже кричать не мог, ощущение было такое, будто с лица сдирали кожу.
- Дыши, - равнодушно порекомендовал второй голос. - Ты должен быть жив, когда твои придут за тобой.
- М...мои? - просипел я с трудом - совсем как Долли, когда очнулась под капельницей.
- Твои верены, - пояснил голос. - Мы уже назначили им свидание.
Я рассмеялся. Не сразу, да и смех мой больше походил на рваный лай или клёкот... но я рассмеялся.
- Они... не мои. И не придут... Можете сразу меня... кончить. Они... только спасибо... скажут. Я... не с ними...
- Правда? - искренне огорчился первый голос, и я внутренне сжался, ожидая очередного удара. - Не твои? Но вы же так похожи... и тот парень, с которым ты катался на байке - у вас даже руки почти одинаково забиты. Или у тебя это косплей?
Предплечье полоснула искристая боль, по руке побежало тёплое.
- Хватит, - повторил второй голос, и теперь в нём звучало раздражение. - Не надо нам врать. Если бы ты был не с ними, то не вытаскивал бы из ломки ту крольчиху.
- Я... врач, - пробормотал я. - Долг врача... спасать...
- Ты ветеринар, - отрезал второй голос. - Или прикидываешься им. Нам всё известно, Чарльз Рокуэлл. Не только благодаря чипу, вшитому вербанни угадай куда?
Откуда я мог знать? Домашних животных чипировали в холку, но учитывая, в чьих руках побывала бедная Долли, чип у неё мог быть где угодно... в том числе и в местах, настоятельно не рекомендуемых для подкожных имплантов.
- За тобой придут. - Второй голос удалялся, зато первый прозвучал прямо над ухом - добродушный, полный готовности услужить и порадовать:
- Но если заскучаешь - только позови, красавчик, и я буду тут как тут. Мы отлично развлечёмся, правда?
И так же добродушно рассмеялся, когда я невольно отдёрнул голову. И когда мой рот стянула новая лента, он всё ещё смеялся.

К возвращению обладателя первого голоса я уже худо-бедно проморгался и приспособился дышать носом, хотя удары по лицу мне благополучно его расквасили и продыхиваться через запёкшуюся в ноздрях кровь было трудно. Порез на руке тоже схватился коркой, но ныл немилосердно. Зато ног я почти не чувствовал. Так себе компенсация, конечно... Но я был уверен, что это ненадолго. Не надо быть гением, чтобы понимать: меня используют как приманку для веренов и в любом случае не оставят в живых. И их убеждённость в том, что я с ними родилась не из одних только татух и покатушек на байке с Леоном... В конце концов, я вытаскивал с того света крольчиху, которую, помимо всего прочего, можно использовать как свидетеля. Ну, допустим, я упрусь на том, что мы не вместе - это всё равно ничего не даст. Доусон придёт за мной, в этом я не сомневался. И впору бы радоваться, но я с трудом держался на грани чёрного беспросветного отчаяния.
Во-первых, если он за мной придёт - значит, похерит стаю. А во-вторых, его всё равно убьют. Я слышал всего два голоса и пока понятия не имел, где нахожусь, но то, что тут в каждом закоулке по наёмнику, до зубов вооружённому серебром, - это к бабке не ходи. Он даже не успеет понять, как умер. А если его не будет, то и мне жить незачем. Только Пацанку жалко...
Мысль о Пацанке плеснула по нервам крутым кипятком. Если они следили за мной, то могли и её прихватить как заложницу - ведь, кроме меня, до девчонки никому нет дела. Сука, мало того, что жизнь с рождения только и знала, что лупила её с ноги по всем местам, так ещё и пришибёт вот так, походя... из-за единственного друга.
Может, Эми всё-таки додумается забрать её? Или сама Линдси успеет смотаться... куда-нибудь подальше от родного гадюшника? Не истратит же она сразу все деньги на мороженое...

Я поднял голову, тихо мыча от боли в руке и в лице. В лице болело разнообразнее - саднила рассечённая бровь, но уже не кровила, и кровь не склеила веки; тягуче ныла кожа от липкой ленты, и даже зубы, кажется, слиплись от клеевого слоя. А на скулах, по ощущениям, уже налились вполне заметные синяки. Я мысленно скривился и огляделся.
Когда зрение немного сфокусировалось, я понял, что нахожусь, видимо, в каком-то цеху... или складском помещении, только большом, типа ангара. На некотором отдалении от моего стула из полумрака выступали странные очертания, похожие на зачехлённых динозавров - станки? контейнеры? какой-то транспорт? Забитый кровью нос почти не чувствовал запахов, но колокол в голове постепенно стихал, поэтому шаги я расслышал вполне отчётливо. Не знал только, кому они принадлежат, первому или второму. Лучше бы второму... но не с моим счастьем.
- А вот и я, малыш, - радостно возвестил первый голос. Ну конечно, кто бы сомневался. - Я почему-то решил, что ты соскучился. Я угадал?
Я мотнул головой и напрягся, приготовившись к очередному удару. Видимо, напрягся слишком заметно, потому что голос добродушно рассмеялся.
- Ну-ну, не дёргайся так, Чарли... ты, конечно, мог хотя бы из вежливости кивнуть - но я понимаю, в той стае, перед которой ты стелешься, вряд ли ценят вежливость. Там в ходу нарочитая грубость, правда же? И все - сплошные альфа-самцы... Ты поэтому забил себе руки? Чтобы хоть так стать на них похожим?

Наконец-то я увидел человека, которому принадлежал голос. Здоровенный плотный парень, с длинными волосами и бородкой-клинышком, одетый в дорогой костюм, но пиджак расстёгнут, узел галстука ослаблен, а рубашка выпростана из брюк. В руках у него была бутылка с позолоченной этикеткой и пузатый стакан с толстым донышком.
Заметив, что я смотрю на него, парень подмигнул.
- Давай всё же скоротаем время за беседой? Выпить я тебе не предлагаю, ты же у нас мальчик-паинька без вредных привычек. Ну, почти. Стало быть, будешь только разговаривать... О! - он как будто лишь сейчас увидел, что у меня заклеен рот. - Минутку!
И с улыбкой приподнял бутылку и стакан - мол, руки заняты, - после чего аккуратно примостил свой груз на спину одного из динозавров и вернулся ко мне.
Второй раз снимать ленту оказалось ещё больнее. Я не сдержал нового стона и разозлился на себя, потому что парню явно доставляло удовольствие причинять мне боль и слышать мою реакцию. А он между тем с преувеличенным вниманием осмотрел меня с головы до ног.
- Ну вот, так лучше, правда? Тебе ведь не нужны руки, чтобы разговаривать?
В голосе - неподдельный интерес и готовность немедленно снять наручники, если я скажу, что без рук беседы не будет. Но я уже на это не вёлся.
- Конечно, не нужны, - весело кивнул парень. - Мы же не глухонемые... А твои так называемые друзья наверняка научили тебя разным непристойным жестам, которым не место в разговоре хороших мальчиков. Но я всё-таки верю, что ты хороший мальчик, Чарли. Я даже выпью за это, вот, видишь?

Я смотрел, как он отходит к динозавру, не торопясь откупоривает бутылку и набулькивает в стакан тёмную жидкость. Отсалютовав мне, парень сделал глоток и непринуждённо прислонился к зачехлённому боку, не заморачиваясь чистотой костюма.
- Ты же догадался, кто я, правда?
- Нет, - ответил я, морщась, потому что губы разлеплялись с трудом и кожа на них кое-где полопалась до крови. - Не... догадался. Видел... в новостях.
- О, так ты держишь руку на пульсе, - обрадовался парень. - Тогда, полагаю, мне нет нужды представляться. Но я всё-таки представлюсь, ведь я тоже хороший мальчик. Меня зовут Рори. Приятно познакомиться, правда? Даже если знакомство, увы, окажется недолгим...
Я молчал. Рори Симонс, сын мэра, мажор-извращенец, обожающий живые игрушки, сделал ещё один глоток из стакана. А потом спросил, зачем я понадобился веренам.
- Нет, я понима-аю, - протянул он, - забавно иметь питомца-оборотня. У меня даже был такой, вернее, такая... ну, ты знаешь. Кстати, спасибо, что спас ей жизнь, Чарли, потому что она скоро ко мне вернётся, и мы снова будем играть. Настоящий оборотень - это круто, правда?
- А то, - осклабился я, почти не морщась от боли в лопнувших губах. - Настоящий вербанни - это не в тапки срать. Круче был бы только хомячок на поводке. Или, там, белая мышка. Но это уже для суперменов...
Рука с бутылкой дрогнула, расплёскивая напиток, но мне было уже похуй. Если я выбешу его, он убьёт меня прямо сейчас. Леон почует мою смерть - и уйдёт до того, как поймает пулю. Должен уйти. Это у меня только он и Пацанка, а Доусон отвечает за четверых, включая Долли. Ему есть ради кого жить.
- Если они всё-таки тебя заразят, - прошипел Рори, - то ты будешь моей новой игрушкой. Настоящий верен на поводке - это запредельная крутизна, как ты считаешь? Хотя нет, как же я забыл, - голос снова стал прежним, добродушно-участливым, - они уже не успеют тебя заразить. Они...

Его прервало щёлканье выстрелов, которое тут же заглушил звериный рёв, слишком мощный, чтобы принадлежать одному животному. Тяжело топоча, в ангар вбежал мужик в каске и бронежилете - и почти сразу рухнул, заливая пол собственной кровью. Пока я соображал, что происходит и как мог Леон (а это стопудово был Леон) настолько громко рычать - может, просто эхо? - Рори уже отшвырнул бутылку и под стеклянный звон метнулся ко мне, на ходу доставая из кармана что-то, похожее на зажигалку. Новый щелчок, и зажигалка оказалась рукояткой выкидного ножа, а лезвие прошлось по моей шее, только я не понял, порезало или нет. Боли я не почувствовал, потому что вслушивался в то, что происходит снаружи - звериный вой, человеческие крики, новые выстрелы...
- У Доусона нет шансов, ты же понимаешь? - снова зашипел Симонс-младший мне в лицо. - Их всех прикончат... уже прикончили. Так что и тебе незачем...
Последнее слово потонуло в каком-то особенно оглушительном рыке. Рори обернулся и вздрогнул всем телом, отступая за мой стул и открывая мне обзор на громадного самца росомахи, который рычал и щерил пасть. Вздыбленная шерсть делала его в два раза больше... а может, дело было не в шерсти. Просто это был не Дрю, а Леон. Я узнал его, хотя он никогда не обращался при мне.
Рори вцепился мне в волосы, запрокидывая мою голову и приставляя к горлу нож. Я кадыком чувствовал, как дрожит лезвие в его руке... Он и сам дрожал, однако всё равно гнул свою линию:
- Я порежу его у тебя на глазах! - выкрикнул Рори, глядя на росомаху. - И мне ничего не будет, потому что мои адвокаты...
Он снова не договорил, и я - несмотря на боль во всём теле, несмотря на лезвие у горла, несмотря на то, что до смерти мне оставалось меньше волоска, - засмеялся. Тем же самым лающим смехом, рвущим пересохшую гортань. Рори уже был мёртв. Он ещё трепыхался, но на самом деле был мёртв, потому что... потому что в оранжевых глазах оборотня он отражался именно таким.
Веры очень сильные, да. А ещё они очень быстрые. Особенно верены, которые уж всяко быстрее обколотой транками вербанни.

Лезвие оставило на моей коже короткую царапину, совсем не глубокую, почти безболезненную. И я сперва увидел, как проплывает надо мной в невообразимом прыжке мохнатое звериное тело, а потом, так же медленно, откуда-то из-за моей спины вылетает и шмякается на бетонный пол тело длинноволосого парня в дорогом костюме. Ещё живое - но уже мёртвое. Потому что верен вырвал ему трахею спустя долю секунды после приземления. А потом ещё раз подбросил тело, брызгающее кровью, подбросил, как собака подбрасывает крысу, ломая ей хребет.
Это был Леон. Мой Леон пришёл, чтобы спасти меня.
Я смотрел на него, и к моей радости примешивался острый стыд...
...потому что сейчас я его почти боялся.

Мне было стыдно, когда Леон швырнул то, что минуту назад было моим мучителем, к моим ногам. Мне было стыдно, когда он заглянул мне в глаза и, очевидно, всё сразу понял. Мне было стыдно, когда он превращался из росомахи в человека - и я думал, что впервые вижу его обнажённым, и это охеренное тело я готов выцеловывать и вылизывать до конца своих дней, но стыд пригасил даже возбуждение. Я не знал, имею ли теперь право вообще его хотеть. А виноватое "прости", которое он выдохнул, глядя на меня, полоснуло по горлу почище того самого ножа, которым он теперь резал мои путы.
Он примчался ко мне, он спас меня, он убил ради меня... Как я вообще посмел его бояться?!

Оказавшись на свободе, я хотел подняться на ноги, протянуть к Леону руки, обнять его - и самому просить прощения, десять, двадцать, сто, тысячу раз, за то, что оказался недостоин его. За то, что допустил, пусть на крохотную долю секунды, страх в своё сердце... Но тело в который уже раз предало меня. Руки ещё худо-бедно слушались, всё-таки я пытался напрягать мышцы и крутить даже стянутыми запястьями, а вот ноги почти не держали. Доусон подхватил меня, словно я действительно был девчонкой, ебучей красоткой из блокбастера, спасённой от монстра, Белоснежкой, которая валялась трупом в хрустальном гробу, - и на руках вынес из моей пыточной камеры. Меня хватило только на то, чтобы обнять его за плечи, хотя руки ныли, а ноги так и вовсе дёргались от боли, по мере того, как в них восстанавливалось кровообращение.
Но я почти забыл о боли, когда увидел Тима и Дрю - на них тоже не было одежды, они были перемазаны кровью, а глаза на человеческих лицах горели оранжевым звериным огнём. Я не успел порадоваться тому, что Леон был здесь не один, а значит, ему не пришлось делать выбор между мной и стаей, они пришли вместе... И чем я отблагодарил? Своим страхом? Почему я не боялся Дрю, когда тот готов был отгрызть мне голову прошлой ночью, а перед Леоном содрогнулся - хоть ненадолго, но всё же...

Стыд и вина мучили меня, пока Доусон нёс меня к байку и сажал на сиденье. Стыд и вина начисто лишили меня языка, и я молча смотрел, как он натягивает запасные штаны, которые достал из багажной сумки. Я хотел прижаться к его обнажённой спине всем телом, и похер, что мы бы заляпали друг друга кровью, но мне было так стыдно за свой страх... Пока он вёз меня к их коттеджу, мне хотелось встряхнуть его за плечи и потребовать, чтобы он притормозил где-нибудь, похер, где именно, а потом обратился бы снова - чтобы я мог обнять его в зверином облике. Обнять, прижаться, зарывшись лицом в густой мех, и никогда не отпускать...
Я молчал. Даже когда он стащил меня с байка возле подъездной дорожки коттеджа и поволок в дом - я молчал. Даже увидев в гостиной Линдси, болтающую ногами в кресле и попивающую кофе, - я молчал, хотя и попробовал ей улыбнуться. Ей, Эми, Долли - и нескольким людям (или верам), которых я не знал.
И когда Леон вытряхнул меня из моих шмоток и усадил в ванную - я молчал. Молча слушал то, что он говорил мне под шум воды из-под крана в раковине. Молча смотрел, как он достаёт из шкафчика аптечку...

Но всё это время меня распирало нечто большее, чем стыд и вина, большее, чем облегчение, большее, чем радость. Оно было огромным, это нечто, а я по сравнению с ним был слишком маленьким, и оно должно было вырваться наружу. Иначе я просто лопнул бы, разлетевшись кровавыми ошмётками. По крайней мере так я это чувствовал.
Леон провёл влажной марлей по моему лицу - и это был последний изгиб горящего бикфордова шнура перед пороховым складом. Я мотнул головой и схватил его за руки. Дёрнул на себя, заваливая в ванну и тут же обхватывая руками и ногами, не обращая внимания на боль и на открывшийся порез на предплечье. Прижал к себе, притиснул и зарылся лицом в его плечо, сдавленно воя и трясясь как в лихорадке. Хорошо, что он не выключил воду, я надеялся, что она заглушит и мой выплеск, с которым я уже ничего не мог поделать - только обнимать Леона, прижиматься к нему, вдыхая его запах, человеческий и звериный, самый охуенный, самый нужный, без которого мне и кислород нахер не сдался...
- П-п-прости меня, - задыхаясь, шептал я ему в плечо. - П-прости, что исп-пугался там... Не буду искать себе оп-правданий, это было п-п-подло... Но я не боюсь, слышишь? Я не боюсь тебя, потому что, д-да, это, с-сука, любовь, и я просто с-сдохну без тебя, п-понял? И не надо становиться лучше или хуже... Ты мне нужен такой, к-как есть, Леон Доусон, и мне п-похер, если даже Тим и Д-Дрю будут без конца называть меня с-соской... Лишь бы т-ты был со мной. Всегда...
Я целовал его, не понимая, куда утыкаются мои губы, и он целовал меня в ответ, так же беспорядочно и жадно. Мы снова тёрлись друг о друга, и я как медик, наверное, мог бы списать этот припадок на остаточный стресс, вылившийся в сексуальное желание, но мне было похуй, что это и откуда взялось. Мне был важен Леон, который любит меня... Который обнимал меня, пока не утихла моя дрожь. Который вымыл меня, как ребёнка, обработал все ссадины и порезы, а я цеплялся за него, то и дело перехватывая его руки и поднося их к губам или потираясь о его ладони щеками. Я, по большому-то счёту, впервые был не просто влюблён, а полюбил, пусть даже и выражал это какими-то идиотскими щенячьими нежностями. И в гостиную мы вернулись рука об руку, и я стискивал его ладонь до побелевших костяшек, и мне было похер, что на это скажут другие, неважно - знакомые они или нет.

В гостиной за время нашего отсутствия возникли ещё двое - и их я, как ни странно, знал, хоть и не особенно близко. Пока я оглядывал собравшихся, пытаясь сообразить, с кем знакомиться и кого благодарить в первую очередь, ко мне подлетела Линдси, обхватила, уткнулась лицом в грудь, а потом свирепо встряхнула так, что я охнул.
- Я тебя отпускала в романтическое путешествие, - рявкнула она, и её ореховые глаза тут же наполнились слезами, - а не в эту... хренотень... Чарли... ну вот какого... И вообще... слава богу, ты живо-о-ой!
Я обнял её свободной рукой, взъерошил шапку коротких рыжих кудряшек.
- Если ты ещё раз так меня пихнёшь, Пацанка, я точно не выживу. Ну всё, всё...
Обнимая её, я нашёл глазами Эми и одними губами произнёс "спасибо". Она улыбнулась, махнула рукой. Маленькая темноволосая женщина поднялась с дивана и, подойдя, осторожно освободила меня из хватки Линдси. Девочка, всё ещё шмыгая носом, послушалась и отошла, а вместо неё передо мной возник мистер Лири. Его мужчина, отец Слейд, сидел в одном из кресел, а Лири устроился на подлокотнике, но сейчас он встал передо мной и улыбнулся, обнажая клыки.
- С вашего позволения, мистер Доусон. Мистер Рокуэлл, это быстро и совсем не больно.
Он проколол клыками кожу на своём запястье, обмакнул кончики пальцев в кровь и провёл ею по моему лицу, по горлу, по руке... Я слышал, что кровь вампиров моментально заживляет повреждения на человеческом теле, но не думал, что увижу это воочию. Пока я таращил глаза на свою руку и прикидывал, насколько невежливо будет затребовать зеркало, чтобы посмотреть на свою физию, он снова смочил кровью пальцы и велел мне высунуть язык. Леон рядом насторожился, я прямо кожей это почувствовал, но отец Слейд заметил из своего кресла:
- Одна капля - это не наркотик, мистер Доусон. Это лекарство. Всё-таки мистеру Рокуэллу здорово досталось.
Его голос, низкий, глубокий и очень спокойный, кажется, убедил Леона. Я послушно высунул язык, и Лири уронил на него ту самую каплю - остро-сладкую, яркую, как крошечная шаровая молния. Я закрыл рот, сглотнул, чувствуя, как уходит боль, словно грязная вода в слив ванны. Дрю, стоявший возле окна, хмыкнул, но я не успел это прокомментировать, потому что Линдси отреагировала мгновенно:
- Только попробуй ещё хоть раз назвать его соской! Даже не вслух! Отлуплю по морде тапком, мало не будет, понял, мохнатый?!
По гостиной прошелестел смешок, и здоровенный черноволосый мужик, один занимавший почти треть дивана, ухмыльнулся:
- Нас, мохнатых, тут абсолютное большинство, если что.
- Тапков на всех хватит! - сверкнула глазами Линдси. - Чарли - мой друг...
- ...и поэтому стебать меня можешь только ты, ага, - улыбнулся я. - Веди себя прилично, Пацанка, а то не покажу тебе самую крутую татуху.
- Сзади? - оживилась она, оборачиваясь ко мне.
- Спереди, блин, акселератка недобитая!
Смех перешёл в хохот, к которому присоединилась даже Долли. Я только теперь заметил, как она выглянула из-за плеча Эми, всё ещё измученная и худющая, но на щеках уже розовела тень румянца. Но громче всех, само собой, смеялась Линдси. Она никого не стеснялась, никого не боялась... как будто тоже стала частью стаи. Я не знал, как надолго Эми привезла её сюда, но полагал, что в ближайшие несколько часов Пацанку точно не выгонят.

Мы с Леоном сели на второй диван напротив гостей. Знакомство заняло минут пять, и когда меня представили Винсенту Гранвиллу, Намир-Раджу пардов Санта-Моники, я здорово охренел, потому что этот пард был очень похож на моего верена. Почти один в один. Хотя они совершенно точно были не родственниками... Немного очухавшись, я рассказал всё, что со мной происходило с того момента, как я вышел из такси возле клиники. Потом Леон рассказал, как они меня вытаскивали. Черноволосый великан - вервольф Ричард Войер, вожак местной волчьей стаи, - выслушал нас, хмурясь.
- Надо будет сообщить в Центр, - сказал он наконец. - Убийство - это пиздец, но...
- Я дам показания, что это было ради спасения жизни, - быстро вставил я.
- Я тоже... расскажу... - подала голос Долли. - И... Чарли... можно уже вынуть из меня этот чёртов чип? Я больше не хочу... не могу...
Тут заговорили все разом. После долгих споров сошлись на том, что чип удалят всё-таки специалисты Центра, но само его наличие, да ещё в столь специфическом месте, тоже будет вполне весомым аргументом в пользу ликвидации Рори Симонса как отдельно взятой человеческой единицы. Мистер Лири тоже пообещал сказать своё слово, потому что, оказывается, Рори был косвенно повинен в том, что Фергюс стал вампиром, и хотя конкретно по этому поводу он никаких претензий не имел, но по поводу своей человеческой смерти молчать не собирался. Я слушал и охреневал всё больше, но в конце концов не выдержал.
- Леди и джентльмены, можно я поведу себя как последнее неблагодарное хамло и покину вас хотя бы до утра? Вместе с Леоном. Нам... надо поговорить наедине.
Меня дружно пожурили за такую характеристику и, разумеется, отпустили нас обоих. Пацанка заявила, что пока останется здесь, потому что Эми разрешила, а потом, наверное, переедет от матери, только ещё не определилась, куда именно. Лучше, конечно, жить со мной и с веренами (попутно воспитывая их тапками), но мисс Торп, Намир-Ра здешнего парда, предложила пожить у них, в особняке на побережье, пока мистер Вуд, супруг мистера Войера, выбивает Линдси Глостер место в одном из арт-колледжей Лос-Анджелеса на полном государственном обеспечении. Так что Чарли и Леон могут сваливать, для начала - до утра, а там как пойдёт.

Совершенно оглушённый, я почти выпал на крыльцо, таща за собой Леона. Сел на его байк, торопливо надевая шлем, и немедленно прижался всем телом к моему верену, не дожидаясь, пока мотоцикл тронется с места.
- Отвези меня туда, где будем только мы, - почти потребовал я. - И когда мы приедем... сперва снова стань росомахой.

Леон привёз меня в заповедник, и это было даже символично - ведь именно здесь я собирался работать через пару лет (если бы меня взяли, конечно). Именно это место я рассматривал как следующую ступеньку к жизни, о которой мечтал раньше. Я озирался по сторонам, крепко обнимая моего вера, и думал, что, даже если не устроюсь сюда на работу, если мне придётся уволиться из "Коготка" - это неважно. Моя сбывшаяся мечта сейчас поводила плечами, прижимаясь ко мне теснее, и мне было похуй, что я даже вымечтать её толком не успел, потому что пару дней назад даже не знал о её существовании. Леон просто явился и разом всё изменил, всю мою жизнь. Всё остальное уже было неважно, потому что с ним я смогу быть где угодно, без проблем - хоть колесить по миру на его байке вторым номером, хоть поселиться в том коттедже, который он снял для стаи, хоть работать ветеринаром, хоть переучиться на, допустим, механика... Только бы с ним. А без него я не смогу быть нигде. Вообще.

Я смотрел, не отрываясь, на то, как он раздевается, чтобы обратиться. Я сдерживался изо всех сил, чтобы не сказать "иди сюда, потом станешь зверем". Я встретил взгляд мохнатого хищника и не отвел глаз. Раньше росомахи казались мне немного неуклюжей помесью лисы и медведя, как будто природа-мать сляпала их из остатков биоматериала, а чтобы над ними не ржали все прочие хищники, добавила абсолютную отбитость, презрение к боли, выносливость и мощь, которой вроде неоткуда взяться в сравнительно небольшом теле. А сейчас я смотрел, как чёрный зверь делает в мою сторону несколько шагов, покачиваясь на громадных лапах, потом ложится на песок, не дойдя до меня - и тоже смотрит, принюхиваясь и прислушиваясь. Я видел, как движется влажный тёмный нос, как подёргиваются полукружья ушей на почти треугольной голове, которая казалась маленькой по сравнению с остальным телом. Леон не показывал зубы, но я и так знал, как они выглядят и на что они способны - только теперь это не вызывало и тени страха. Более того, в голове мелькнула совсем уж ебанутая мысль: "Если однажды он или кто-то из стаи укусит меня и случайно заразит - да и похер... Он всё равно будет любить меня, а я - его..."

Подойдя к зверю, я опустился на колени рядом с ним, обхватил мохнатую шею, зарываясь пальцами в мех, и потёрся щекой о его нос. По коже прошёлся влажный горячий язык, и я засмеялся, пряча лицо в его меховом воротнике. А потом потянул его на плед, прямо таким, и торопливо скинул свою одежду. Мне хотелось лечь рядом с ним, вытянуться, прижаться всем телом, чувствуя щекотное тепло меха и дыхание, распирающее звериные бока. Показать ему, что никакого страха больше нет и никогда не будет.

Я лёг, взял обеими руками его тяжеленную лапищу и прижал к своей груди. Потом накрыл жесткими подушечками перо на шее, и кончики когтей мягко вдавились в кожу, не повреждая её.
- Видишь? - прошептал я хрипло. - Ты мне пиздец как нравишься таким. В том числе таким. Любым. Потому что это ты. А теперь стань снова человеком... я кое-что тебе обещал.

Лапа на моей коже почти сразу сменилась ладонью, чьё прикосновение я уже знал - и потёрся о неё. А потом потёрся о Леона, как в ванной, всем собой, и я был просто охереть как счастлив, что здесь никого больше не было, только мы, и мне наконец можно всё.
Я повалил моего верена на плед и начал делать это самое всё - трогать, целовать и лизать его, начиная с губ, спускаясь к подбородку и шее, присасываясь, покусывая, узнавая и запоминая его вкус, чувствуя, как меняется его запах, когда я спускаюсь ещё ниже. Я намеренно не трогал его стояк и уворачивался, чтобы он не трогал мой. Я хотел, чтобы он кончил мне в рот, и знал, что кончу сам, отсасывая ему и даже не прикасаясь к себе.
Что бы там ни пиздели Дрю и Тим насчёт соски, с минетами у меня дело обстояло почти так же, как с поцелуями. Разве что для отсоса мне всё-таки приходилось опрокинуть пару шотов - чисто для храбрости... И никаких изысков, только возвратно-поступательные движения, чтобы потом додрочить рукой. Мне пару раз тоже пробовали отсосать, но я всё равно сводил всё к дрочке. Даже петтингом не мог это назвать...

Сейчас я ничего не боялся. Сейчас я хотел дать тому, кого любил, всё возможное и невозможное. Поэтому я не взял у него в рот сразу. Я долго облизывал набухшую головку, собирая языком прозрачную терпкую смазку, скользя языком по стволу до самых яиц, глубоко вдыхая запах - ещё немного звериный, острый мускус, и едва не скулил от возбуждения. Наконец вобрал его в рот, сперва неглубоко, но потом насадился губами на ствол, впуская головку почти до самого горла, привыкая и запоминая. А потом начал двигаться, чувствуя, что смазки на языке становится больше, и член становится ещё твёрже, хотя и так был каменным. Руки Леона легли на мой затылок, бёдра задвигались под моими пальцами, и я почти задохнулся от радости - ему нравится, я всё делаю правильно...

Но даже когда он кончил мне в рот, я не кончил с ним вместе. Отстал почти на минуту, допивая, досасывая его сперму до последней капли, выпустил член изо рта - по-прежнему твёрдый, - и спустился ещё ниже, вбирая в губы его яйца, оглаживая их языком, сжимая и перекатывая во рту... и вот тут меня по-настоящему накрыло. Кончая, я как безумный вылизывал и целовал его пах, давясь хриплыми стонами, потому что мне было хорошо как никогда. Я даже не слышал, стонал ли мой вер в ответ... Наверное, стонал, потому что, когда я поднял голову, его лицо ещё было искажено и губы приоткрыты. Я поцеловал эти приоткрытые губы, снова ложась с ним рядом, поглаживая его ствол, а когда немного отдышался - потянул его на себя, раздвигая ноги.
- А теперь ты меня трахнешь, - потребовал я, прикусывая его нижнюю губу. - По-настоящему. Только не говори, что не умеешь, потому что никогда не спал с мужиками. Но даже если не умеешь... не похер ли нам? Будем учиться вместе.

Обхватив ладонью затылок Леона, чтобы прижать его крепче, чтобы отпечатать его губы на своей коже, перекрывая этими печатями свои татухи, я почти подвывал от нетерпения. Я чувствовал животом его стояк, и своим стояком я его тоже чувствовал, и больше всего мне хотелось забрать их оба в ладонь и дрочить одновременно, смешивая жар и смазку, и, может быть, сперму, потому что я уже почти готов был кончить снова - как и мой вер. Но выгибаясь навстречу его языку, трогающему мой сосок, я хрипло хохотнул:
- Почти встал? Ебать ты кремень, Леон Доусон... Я в ту ночь на тебя откровенно дрочил и обкончался... и наяву, и во сне. А потом, когда меня к тебе притащили, чуть не попросил, чтобы ты меня трахнул... Прямо там, на пороге гостиной. Тогда и подохнуть было бы не жалко.

А Леон, словно в ответ на обе мои просьбы - и сегодняшнюю, и ту, невысказанную, - начал меня трахать. Сначала ртом, и я уже не подвывал, а взвыл в голос, потому что не мог сдерживаться. Я чувствовал, что он старался быть нежным, правда, старался, и я даже не думал просить его о том, чтобы он был жёстче, как в моих фантазиях - какие нахер фантазии, когда реальность настолько охуенна?! - но я уже действительно собой не владел. Потому что мной владел он, потому что я был его. И я задвигался быстрее, жадно проникая вглубь его рта, кончая почти сразу и не сдерживая криков. А потом  Леон отстранился, и я зарычал, когда мой стояк оказался снаружи - такой же твёрдый, словно оргазм был не только что, а пару лет назад. Кажется, Доусон усмехался, но я не уверен, потому что перед глазами качалось и плыло, и я мог только скулить, прося его вернуться - рукой, ртом, неважно. Он и вернулся - ртом к стояку, рукой, точнее, пальцами, к моей заднице... Странное, новое ощущение, непривычно-острое, но в сочетании с отсосом Леона просто пиздецки крышесносное. Я двигался навстречу ещё резче, чтобы и оказаться глубже в его рту, и насадиться на пальцы. Я, сука, вилял бёдрами действительно как блядь, которой никогда не был, но для Леона мог стать и ею - только для него.

Я представил, как он будет зажимать меня везде, в любом мало-мальски подходящем закутке, где не будет никого, кроме нас, как будет разворачивать к стене, сдирая с меня штаны, а я буду нетерпеливо тереться задницей о его стояк, скуля, чтобы он меня уже трахнул... Или он будет поднимать меня за бёдра, а я буду обхватывать его ногами и стонать в поцелуй, чувствуя, как его член входит в меня...
Я кончил от этих фантазий, кончил на его губах и пальцах - а когда пальцы внезапно сменились членом, снова закричал. Не от боли, я её почти не чувствовал, а от того, что я НАКОНЕЦ-ТО, сука, стал действительно его, Леона, парнем. Его зельем, его любовью, уже во всех смыслах... И мне было пиздец как сладко чувствовать его пальцы на своих бёдрах, на ягодицах, как они стискивают меня, сминают, пока его член входит глубже, налитая головка трётся о стенки, а моя задница сжимает его почти так же крепко... Я и правда был для него. Может, даже ещё до того, как впервые почувствовал возбуждение и понял, что возбуждаюсь на парней...

- Нахер Дрю, - просипел я в ответ. Не потому что реально исключал его из нашей жизни, а потому что, когда Леон меня трахал, нахер шли все. Весь окружающий мир мог провалиться, пока мой вер насаживает меня на свой стояк и поддрачивает мой, пока я прижимаю его к себе и отвечаю ему бешеными встречными толчками бёдер. Все идут нахер, когда я обнимаю свою любовь.

Его рука на моём члене сразу подхватила наш общий ритм, и я недолго смог сдерживаться. Кончил, заходясь в стонах, обливая его пальцы, наши животы и стискивая его ствол внутри. Я метался в оргазме по нашему несчастному пледу, цепляясь за Леона и умоляя, требуя, чтобы он тоже кончил в меня, чтобы залил меня всего, чтобы растрахал под себя и только под себя, и немедленно... Он кончал, а я, чувствуя, как выплёскивается в меня горячая сперма, всхлипывал в ответ, дурея от того, что его член не обмякает и не падает, выскальзывая из меня. Я не мог его выпустить, я слишком долго ждал...
- А ведь тогда... когда я был Бастиндой, - шептал я ему в губы, - Линдси предлагала мне вернуться... И я реально хотел, но зассал. Клеиться к натуралу - такое себе... А сейчас понимаю, как пиздецки лоханулся... надо было вернуться... мне всю ночь, блядь, снилось это твоё "вернись"! А мог бы подойти к тебе... и тогда всю ночь просил бы тебя остаться... вот как сейчас... сукаааааа, как же хорошо...

Я обливался горячей испариной, но не чувствовал ни малейшей усталости. Желание, которое я всю жизнь копил для него, требовало выхода, и нескольких оргазмов ему было просто мало. Я просил Леона остаться, не словами, а всем телом, в первую очередь - горящей задницей, которая от его спермы становилась только жарче.
- Ещё, - требовал я, - я хочу ещё... только теперь жёстче. Сильнее... чтобы ты реально разъебал меня под себя... и похуй, что я потом не смогу нормально сидеть! Сука, я никого никогда так не хотел... никого никогда не любил... я дождался тебя, Леон. Сделай так, чтобы я... ждал не зря...

Леон оттрахал меня так, как я и мечтать не мог. Нагнул в коленно-локтевую, шлёпая и рыча, потому видел и чувствовал, как мне хорошо. Я заходился от кайфа под ним, на его стояке, жадно принимая каждое его движение, каждый укус и отзываясь на них с той же неистовой жадностью. Наверное, нашими криками и стонами мы распугали всю живность в этом оазисе дикой природы миль на пять вокруг... но если бы какие-нибудь егеря и явились, чтобы призвать нас к порядку, то за решётку отправились бы два охуенно счастливых мужика - со стояками наперевес, потому что даже несмотря на несколько часов бурного секса и почти бесперебойных оргазмов, мы всё равно хотели друг друга. И когда Леон отнёс меня к берегу, чтобы искупать и искупаться самому, я оставался пиздецки возбуждённым от его близости. И мне ей-богу было похер, кто что может сказать по этому поводу.

Я понятия не имел, каким чудом Доусон всё-таки довёз нас до дома на своём байке. Веры сильнее людей, и его разве что чуть покачивало, в то время как я напоминал мокрую тряпку - оттраханную и бесконечно довольную, но почти не способную ни на что, кроме долгого сна. Который нам, однако, не светил, поэтому на кухне я первым делом заварил себе кофе в термоядерной дозе. Мне надо было хоть что-то соображать, потому что гости (за исключением Лири и Слейда) не расходились, терпеливо дожидаясь, пока мы "поговорим". Впрочем, они стопудово чуяли, что никаких разговоров между нами не было, во всяком случае, на словах. Но отнеслись с пониманием, и я запоздало сообразил, что, видимо, в их парах такое было в порядке вещей - любить, хотеть, не мочь насытиться... Может, они даже говорили об этом с остальными веренами, потому что Дрю, хоть и глянул на меня скептически, но стебать не стал, даже когда Леон демонстративно усадил меня к себе на колени, совершенно не стесняясь ни гостей, ни своих ребят. Принял меня как должное... хотя на самом деле принял гораздо раньше, когда они вместе с вожаком спасали меня от мажора-маньяка. Поэтому я улыбнулся ему широко и дружелюбно. Пусть я оставался человеком, но всё равно теперь был членом стаи.

Разговор, между тем, затевался серьёзный, потому что касался не только проблем отдельно взятых веренов с отдельно взятой ебанутой семейкой власть имущих. Несмотря на официально провозглашённое равноправие разумных рас, все, кто не люди, по-прежнему оставались существами второго сорта, непредсказуемыми и опасными. Их терпели, соблюдая назначенные законом квоты, но были ли они частью общества? Какое там... И наверняка мы были не первыми, кто озвучивал необходимость поставить веров хотя бы на одну ступень с вампирами - те, хоть и состояли в закрытых конклавах, имели серьёзное влияние в человеческой среде. Оборотни же считались заведомыми отморозками, больше неразумными зверями, чем разумными гуманоидами, с которыми можно жить бок о бок и спокойно контактировать.
- Справедливости ради, - заметил Намир-Радж (я уже немного притерпелся к его сходству с Леоном, но всё равно малость охуевал каждый раз, когда на него смотрел), - дурная репутация веров возникла не на пустом месте. Я даже не говорю, что оборотни исторически стремились к свободе от влияния людей, предпочитая жить по законам стаи, но не по правилам человека. Причём везде, на всех континентах, не только в Америке... Да чего далеко ходить - мой собственный пард...
- И моя стая, - кивнул Ричард. Леон промолчал. Его стая была самой молодой во всех смыслах и, как я понял, пока даже не имела чёткой иерархии... Возможно, потому что в природе росомахи - не стайные животные? Ну так леопарды тоже в природе одиночки, однако ж у парда Санта-Моники были оба Намира, которые заботились не только о своих кровных родичах, но и о приёмных верах, не делая между ними разницы.
- Но при нынешнем положении вещей у нас не будет шансов изменить эту ситуацию, - задумчиво произнесла Ра, мисс Хелен Торп. - Пришлые оборотни, неустроенные и не знающие никаких законов, кроме собственных хотелок, способны поставить под удар репутацию даже зарегистрированной стаи, которая живёт в обществе и приносит ему пользу... У нас так было. Ну, почти было, мы, к счастью, вовремя отреагировали благодаря вам, - она благодарно кивнула Ричарду и Нику. - Но это элементарная "ошибка выжившего", плюс везение... А в целом нам нельзя полагаться на случай. И в Совете нужен свой человек. Свой вер, в идеале.

На лицах собравшихся отразилось явное сомнение. Да чего там, я и сам сомневался. Человечество вообще со скрипом меняет свои взгляды и предпочтения даже в отношении таких же людей. Давно ли женщины получили с мужчинами равные права? И то до сих пор существуют гендерные перекосы во многих компаниях, где женщин не назначают на руководящие должности и платят им меньше, по сравнению с коллегами-мужчинами. Ебучие "стеклянные потолки"... А что говорить о расовом равноправии, если в южных штатах нашей благословенной Америки чернокожим до сих пор весьма неуютно и жить, и работать! Про сексуальные предпочтения вообще можно было не упоминать, во многих государствах гомосексуализм и лесбиянство всё ещё считаются уголовными преступлениями...
И тут ещё появляются веры - и требуют, чтобы в них признали таких же полноправных граждан, как человеки разумные! И рассчитывают на место в городском Совете... попутно осиротив нынешнего главу города.

- Если Симонс-старший вылетит из кресла мэра, - задумчиво начал я, - то начнётся борьба за освободившееся место. В предвыборной гонке кандидаты будут цепляться за избирателей. За всех, независимо от видовой принадлежности. Под это дело протащить в Совет представителя-оборотня сложно, но в целом возможно. Как по мне, затык именно в репутации... Она должна быть безупречна, и сам вер должен быть респектабельным членом общества. Я никого не хочу обидеть, если что, просто говорю как единственный присутствующий здесь человек...
- Чой-та единственный?! - на пороге кухни возникла Линдси, протирая заспанные глаза. - Я тоже человек. И тоже могу высказываться. И у меня уже есть идеальный кандидат!
К моему изумлению, она смотрела на Ника, который ответил на её взгляд немного растерянной улыбкой.
- Мистер Вуд работает в арт-центре, он реставратор, искусствовед, он курирует занятия для детей и даже проводит мастер-классы для взрослых. Его знают и уважают, и он...
- ...совершенно неподходящая кандидатура, - перебил её Ник. - Прости, Линдси. Мне очень лестно слышать твой отзыв, но ты забываешь, что я не местный. Я даже не американец, потому что родился в Европе, и стая Ричарда - первая, в которую я вошёл на правах её члена. Моя мать была волчицей-одиночкой и ни в какие вер-сообщества не рвалась. Да, возможно, я всегда вёл добропорядочную жизнь, но моего происхождения это не отменяет. В Санта-Монике я совсем недавно, так что...
- Ой, я вас умоляю! - фыркнула Пацанка. - Если выбирать между таким вером, как вы, и таким человеком, как Симонс, любой, у кого есть голова на плечах, выберет вас. Ну, пусть не мэром, но хотя бы членом Совета! Тем более что этот мэр на самом деле - то ещё трепло... Я же помню его предвыборные обещания! Он, между прочим, и про интеграцию вампиров и веров тоже распинался... А сам даже людям не помог, хотя тоже обещал! В том числе отремонтировать дома в нашем квартале... ага, щас.
- Справедливости ради, Пацанка, - хмыкнул я, - почти никто из политиков не выполнил все свои предвыборные обещания. Ну, может, Кеннеди-старший пытался, но его застрелили. А кроме него, история знает только один такой случай - когда глава государства реально сделал всё, что пообещал.
- Серьёзно? Ну вот видишь, хоть кто-то да был! А кто это был, кстати?
- Адольф Гитлер.

Пацанка пискнула и умолкла. В кухне повисло молчание. Ричард посматривал на своего супруга, а тот, глядя на каждого из нас по очереди, что-то прикидывал и наконец заговорил:
- В городе есть человек, имеющий почти неограниченное влияние на Совет... и на мэра, кем бы этот мэр ни был. Этот человек - крупный бизнесмен, монополист в области медиа и СМИ. Я, кстати говоря, даже не уверен, человек ли он вообще, но тут ничего не буду заявлять, потому что не знаю точно. Я однажды оказал ему услугу... ну, не лично ему, кое-кому из его окружения, но по итогу в выигрыше остались все, включая самого Райзена Блейка.
Винсент уважительно присвистнул. Хелен изумлённо вскинула брови, а на лице Линдси уважение сменилось благоговением.
- Я уже однажды пользовался его протекцией, когда дело касалось одной из девочек нашей стаи.
- Рози, да? - выдохнула Пацанка. - Рози Мильтон? Ох, она нереально крутая... просто гениальная!
- Да, - кивнул Ник, соглашаясь сразу со всем. - Но тут уже речь идёт не только о вервольфах Санта-Моники, а вообще обо всех верах... И я думаю, что можно надавить на то, что ему тоже выгодна спокойная и размеренная жизнь города, без выходок отмороженных оборотней, которым некуда податься. Полагаю, вампиры тоже нас поддержат. У меня, как у Чарли, есть кое-какие подвязки в вампирских кругах... причём в масштабах не города и не штата, а всей страны. Я не хвалюсь, если что, я просто прикидываю, на что мы можем опереться... Надо поговорить с юристами Центра, может, они тоже что-то посоветуют.

Я полез в свой телефон, чтобы погуглить, кто такой Райзен Блейк (потому что о нём, кажется, знали все, кроме меня), и охуел уже в неведомо который раз. Судя по всему, он мог одним чихом не то что усадить оборотня в городской Совет, но и устроить революцию в планетарных масштабах. И не делал никакой тайны из собственного влияния... В любом случае, без медиа и СМИ, которые он держал в кулаке, любая предвыборная кампания заранее будет обречена на провал, потому что её просто не услышат.
- Из местных уроженцев тут, получается, только мы с мистером Войером, - со вздохом констатировала Линдси. - Мне в Совет нельзя, я собираюсь в модельеры...
Я фыркнул: она так говорила, как будто её уже звали, а ей приходится отказывать.
- Остаётесь только вы, мистер Войер.
Всё ещё гугля информацию про Райзена Блейка, я наткнулся глазами на броский новостной заголовок - и у меня похолодело внутри.
"Сын мэра Санта-Моники трагически погиб от лап оборотней-маньяков".