После исчезновения Долли я в полной мере ощутил, что значит "одиночество".
Моя младшая сестричка (пусть она и была младше всего на три минуты), нежная, большеглазая, с длинными светло-русыми волосами, она была, по-моему, самым красивым крольчонком в нашей общине. Самой красивой девочкой. Самой красивой вербанни...
Впрочем, это в порядке вещей. Вербанни всегда отличались нежной, почти неземной красотой. Поэтому нас часто путали с фэйри. Отсюда же, кстати, это идиотское суеверие про кроличью лапку, обладающую якобы волшебными свойствами. Нет в этом никакого волшебства и никогда не было. А были только сотни истреблённых зазря животных, в числе которых - не один десяток вербанни.

Моя сестричка смотрела на меня с огромного фотопортрета в родительской гостиной. Фотографию сделал отец накануне её выпускного вечера, я об этом знал, но не думал, что он проявит и тем более напечатает этот снимок. Мы с Долли были первыми детьми в общине, которые учились в государственной школе. Видимо, будем и последними. Исчезновение моей сестры стало непререкаемым аргументом против посещения человеческих образовательных учреждений. А своих у вербанни никогда не было. Дома детей учили читать, писать, считать - в рамках четырёх арифметических действий, а всё остальное полагали излишним. Справедливости ради, в этом была своя правда.

Вербанни очень талантливы, причём в самых разных областях. У большинства - абсолютный слух и приятный голос. Почти все прекрасно рисуют и рукодельничают - собственно, по снимку Долли было очевидно, что наш отец - одарённый фотохудожник. Сестра любила вышивать и украшала свою одежду самыми затейливыми узорами. Я знал, что в школе многие ей завидуют. Если человеческие девочки просили её научить их так вышивать, она охотно соглашалась, но никто не мог дотянуться до неё даже ноготком мизинца... Талант есть талант. Особенно когда его долго и упорно шлифуешь.
Вербанни очень трудолюбивые, работящие и прилежные. И неудивительно, что свои дарования они доводят до совершенства. Вот только ни один такой самородок не покидает пределов общины. Кролики достаточно натерпелись от Большого Мира, чтобы лишний раз привлекать к себе внимание.

Двести лет назад один ебанутый фермер выпустил в дикую природу собственноручно выведенных гибридов - помесь дикого кролика с домашним. Видимо, на него нашло затмение, потому что ничем иным этот поступок объяснить было нельзя. Как будто он не знал, что кролики в благоприятных условиях размножаются почти со скоростью света. Как будто он не видел, что здесь, в Австралии, нет хищников, которые регулировали бы ушастое поголовье естественным путём. Как будто он не учёл, что кролики едят траву, которую едят и овцы, но кроликов в считанные годы стало тупо больше. Гораздо больше...

То, как люди исправляли собственную ошибку, остаётся на их совести. Беда в том, что первые поселенцы вместе с кроликами завезли в Австралию и несколько десятков вербанни, которые невовремя приняли звериную форму, а потом побоялись превращаться обратно. Никому не хотелось лишаться лапки или становиться красивой игрушкой для самых разнообразных игр, в которые придётся играть поневоле. Так что вербанни тоже осваивали новые земли, пусть и не так явно, как обычные кролики. Женщины-вербанни тоже плодовиты, и это спасло наш вид от полного вымирания, но, как я знал, в перечне ликантропов, населяющих планету Земля, напротив оборотней-кроликов стоит пометка "почти истреблённый вид". Ну, в целом, так оно и есть, хотя наша община не так уж мала. Просто она единственная известная мне община вербанни. И я не знаю, остались ли подобные нам на других континентах.

Время от времени в общину приходили люди - как правило, чтобы построить семью с кроликом или крольчихой. Вербанни не возражали против притока свежей крови, но выставляли непременное условие: человек, вступивший в брак с оборотнем-кроликом, навсегда поселяется в общине и живёт по её законам. Натуральное хозяйство, еда, выращенная и приготовленная своими руками, одежда, сотканная и сшитая вручную из вручную же спрядённых ниток... и практически никаких коммуникаций с внешним миром. Предел взаимодействия - ежегодная региональная ярмарка ремёсел, куда вербанни привозили свои изделия на продажу. Текстиль, керамика, изделия из дерева разлетались, как горячие пончики, а на вырученные деньги община покупала то, что не могла производить сама, например, запчасти для сельхозтехники, дизельное топливо для генераторов, инструменты, необходимые в быту и на фермах.

Собственно, наше с Долли обучение в школе было уступкой, на которую родители пошли, чтобы отвязаться от социальных служб. Мои младшие братья и сёстры, родившиеся после нас, близнецов, учились дома. Отец полагал, что школа не то чтобы испортит нас, но зародит в нас несбыточные и откровенно опасные мечты - выйти в Большой Мир и чего-то в нём добиться. Собственно, так и случилось. Долли мечтала о работе в индустрии моды после того, как вышила для своей не то чтобы подруги, но более-менее близкой приятельницы Кристи шейный платок. Потом другая девчонка попросила расшить бисером её сумочку... Ещё одна захотела узор на туфельках-балетках...
Сначала Долли приносили в благодарность разные мелочи - красивую ручку или набор карандашей, забавный блокнотик, вкусную шоколадку. Потом начали платить деньгами... Первые два доллара, полученные за вышивку на тонких перчатках-митенках сестра принесла родителям. Те взяли, но пожурили её за то, что она "выставляется". Наверное, Долли была единственной ученицей за всю историю школьного образования, которую журили за отличные оценки. "Надо быть скромнее, - внушали родители, - тише, незаметнее..." И в который раз вспоминали сказку о кролике, который прыгал выше всех и в прямом смысле допрыгался - решил поскакать на полянке под луной, где его и заметила сова. Но ведь никто из нас не хочет закончить свою жизнь в когтях хищника? А у Большого Мира есть самые разные когти, про некоторые не вдруг догадаешься... поэтому - будь скромнее, тише, незаметнее...

Долли больше не отдавала им полученные деньги. Нет, она не отказывалась от платы за свои умения. Она просто начала копить. И это была её великая тайна, в которую был посвящён только я. Она накопит достаточно денег, чтобы уехать в Сидней. Или в Канберру. Или даже в Соединённые Штаты - и там будет учиться на дизайнера модных аксессуаров. Её обязательно возьмут в самый роскошный модный дом, где шьют самую красивую одежду... Я никогда не перебивал и не осаживал её. Я понимал, что ей тесно в родной общине. Но когда она заговаривала об отъезде, я всегда заявлял, что поеду с ней. Мне в семье тоже не было места - уже из-за моей тайны, которая была даже не тайной, а клеймом. С ним я не мог жить в общине, потому что не мог завести собственную семью и стать отцом собственным детям. И в этом родители винили школу - мол, меня там растлили и развратили, но никто даже слушать не хотел, что я всегда был таким. Сколько себя помню, я смотрел на мальчиков и девочек, я мог считать и тех, и других красивыми, но по-настоящему меня притягивали именно мальчишки, такие, как я сам.

Вербанни созревают довольно рано, даром что до старости сохраняют почти подростковую внешность. Моей матери никто не дал бы больше двадцати. Отцу - от силы двадцать пять, а ведь обоим уже было за сорок... Ни труд на земле, ни многочисленные роды не старили кроликов до срока или в срок. Мне было тринадцать, когда я начал засматриваться на старшеклассника - высокого крепкого парня, лучшего футболиста, мистера Популярность и абсолютного гетеросексуала, который, кстати, поглядывал на Долли. Ей он совсем не нравился, а когда мы с ней чуть не поссорились из-за его подкатов - и она узнала мою тайну! - то и вовсе начала избегать Льюиса Боуи. А за очередное своё изделие денег не взяла, попросив вместо них принести ей журнал для мужчин... И стойко вытерпела все шуточки насчёт "созревшей девочки", и получила не журнал, а календарь с полуобнажёнными пожарными, которые тискали разных зверюшек - коал, котят, квокк... и кроликов. Календарь достался мне, только я не смог сохранить его в тайне надолго... собственно, чуть больше месяца я почти не спал по ночам, листая журнал под одеялом при свете допотопного фонарика-эспандера. Потом меня спалили родители... и когда мне исполнилось восемнадцать, меня не то чтобы выгнали - но отправили в Большой Мир как заражённого этим миром. Мне не запрещали навещать родных и общаться с Долли, но мы, разумеется, стали отдаляться друг от друга. Не могли разговаривать с прежней откровенностью в присутствии кого-то из старших...
...и ничего удивительного, что я узнал о её побеге именно от родителей. Она просто не могла мне ничего рассказать, чтобы не спалиться так же, как я со своими нездоровыми пристрастиями. И отследить её было попросту невозможно. Ниточка обрывалась на Кристи Уэльс, которая тоже покинула родное захолустье, но мы даже не могли быть уверены, что девушки уехали вместе. Кристи была человеком и чувствовала себя гораздо вольготнее, чем моя робкая застенчивая сестричка...

- Большой Мир всё-таки добрался до моих детей, - тихо причитала мама, пока отец обнимал и покачивал её, а четверо младших детей, три сына и дочурка, облепили родителей со всех сторон. - И лишил меня сразу обоих...
Я сидел напротив них, живой и здоровый... но всё равно потерянный. Номинально я оставался её сыном, но по факту уже им не был. Никто из них не обнимал меня, никто не искал моего утешения - хотя я тоже потерял родную душу. Самую близкую из всех...
- Мы попробуем найти её, - хмуро уронил отец. - Вроде у Фрэнка Брамби был знакомый, у которого подруга вот так же лишилась не то сестры, не то племянницы, а потом они обратились к какому-то... детективу или как называются такие люди... которые ищут пропавших. Ту девочку нашли. Наверняка и нашу Долли найдут.
- На это нужны деньги, - подал я голос. - Такие специалисты, наверное, дорого берут...
- Справимся, - коротко отозвался отец. И я почувствовал, что это слово окончательно отрезало меня от них. Они справятся. Они семья. И им не нужна помощь посторонних.

Больше я ни разу не приезжал в родную общину. Мне ясно дали понять, что я там чужой. Но как бы то ни было, Долли оставалась моей сестрёнкой, и я любил её, несмотря ни на что, и тосковал по ней... Мне очень хотелось верить, что однажды она возникнет на моём пороге - ничуть не изменившаяся внешне, но успешная, состоявшаяся, достигшая своей мечты! - и я буду счастлив за неё... Но чаще мне рисовались совсем другие картины - голодная, исхудавшая, окружённая злыми и равнодушными людьми, она тихо плачет и зовёт меня. Чтобы я защитил и спас...
Кролики очень робкие и пугливые. Поэтому мало кто помнит, что у них тоже есть зубы и когти, способные не только ранить, но и убить, если не будет другого выхода. И я готов был убивать, если это понадобится для спасения Долли. Вот только где её искать?..

Четыре года я работал, как проклятый. Четыре года на деревообрабатывающей фабрике, без отпусков и почти без выходных. Четыре года бесплодных поисков в соцсетях, на форумах вроде "Ищу пропавшего..." и "Вы не видели этого человека?" Четыре года беспросветного одиночества на границе моей прежней жизни и Большого Мира, пожравшего мою сестру.
...А решилось всё в считанные часы.

Возвращаясь с фабрики, я заехал в круглосуточный магазин, чтобы купить еды. В отличие от обычных кроликов вербанни не были вегетарианцами, хотя и предпочитали растительную пищу животной. Я тоже, если был выбор, ел соевое мясо и чечевичные супы, чтобы получать необходимый белок. Но не чурался и молока, яиц, время от времени - курятины и рыбы. Само собой, крольчатину мы не ели, это было сродни каннибализму. Но человеческое тело требовало своего, и эти требования следовало выполнять.
Витрина-холодильник с полуфабрикатами соседствовала с холодильным шкафом, набитым пивными банками и бутылками. Возле этого шкафа я и увидел Кристи Уэльс...

Я едва её узнал. За четыре года она не просто повзрослела, но почти состарилась и... износилась, что ли... Нездоровая худоба, чёрные тени под глазами, кое-как замазанные тональным кремом, обтягивающие джинсы и топик, которые на измождённом теле смотрелись не сексапильно, а убого (даже я, при полном равнодушии к женщинам, это понимал). Она-то меня сразу узнала. И разговорить её было проще простого - две бутылки пива, пачка чипсов и полчаса моего времени, из которых минут двадцать ушло на то, чтобы убедить мисс Уэльс не трясти передо мной своими потасканными прелестями. О Долли она не знала почти ничего. Смогла только назвать город, где их дороги разошлись - Санта-Моника, округ Лос-Анджелес...
Я купил ей третью бутылку, чтобы она отстала от меня, а то, что она кричала мне вслед, я пропустил мимо ушей. За остаток ночи я прошерстил штук пятьдесят открытых профилей в соцсетях, чьи владельцы жили в этом городе. И на одной фотографии, где-то на третьем или четвёртом плане, увидел машину с полуопущенными стёклами. На заднем сидении была Долли. Я не мог рассмотреть лица в подробностях, но жест - пальцы заправляют за ухо непослушную прядку - принадлежал ей. Я был в этом совершенно уверен. Или хотел в это верить, особой разницы не было. Потому что фотография была не единственной зацепкой. В Санта-Монике, кажется, назревал переворот... и почти во всех новостных релизах упоминалась девушка-оборотень "редкого вида", пострадавшая от рук сыночка тамошнего мэра. Как именно она пострадала, в новостях не уточнялось. И что за "редкий вид" - тоже. И я чувствовал, что душа моя рвётся в клочья... Если эта девушка-вер - Долли, то что она пережила? В каком она сейчас состоянии? Узнает ли она меня? Ох, только бы это была не она!.. А если это не она - то где мне искать сестру?

Утром я подсчитал все свои накопления, позвонил на фабрику и сообщил, что увольняюсь, покидал в сумку свою нехитрую одежду - пара футболок, запасные джинсы, трусы, носки, - и отправился на автобусную станцию.
До Брисбена я добирался почти сутки. До Штатов - со всеми пересадками, хотя выбирал по возможности прямые рейсы - ещё двое. Через пять дней я сел в такси, которое вызвал из аэропорта Санта-Моники, и сразу уткнулся в телефон, чтобы забронировать номер в каком-нибудь недорогом отеле.
Через два часа я вышел на центральную городскую площадь, соображая, что делать дальше. Наверное, мой поступок был прыжком в никуда. То фото, на котором я видел Долли, было размещено в профиле почти год назад. В новостях по-прежнему не сообщалось ничего конкретного о пострадавшей девушке, которую я счёл своей сестрой. Как будто меня притащили сюда на крючке, а потом разом обрубили леску...

Я шёл куда глаза глядят в тщетной надежде если не увидеть, то почуять Долли в этой чудовищной смеси запахов большого города. Может, не такого большого, как Брисбен, но всё равно его размеры и число жителей меня оглушали. А это было совсем плохо, ведь я должен был привыкнуть как можно скорее, чтобы заняться поисками, не шарахаясь от всего, что кажется мне странным, необычным или опасным.
Я вышел на пляж, обогнул большое скопление аттракционов и громадное колесо обозрения и пошёл по кромке воды прочь от людской толпы. Моё одиночество снова подкатило к горлу, нашёптывая мне горькие и жестокие слова: "Ты зря приехал, ты никогда её не найдёшь... ты до конца своих дней будешь один, потому что никогда не осмелишься даже подружиться с кем-то... ты ни с кем не сможешь сойтись, ты разучился общаться, пока гнул спину на своей фабрике и тосковал по сестре..."
Я задумчиво посмотрел на океан. Может, это действительно так? Может, всё зря? Может, моей сестры - единственной, кому я был нужен, - уже нет в живых? А зачем тогда жить мне?
- Знаешь, - обратился я ни к кому и ни к чему - просто в пустоту, - я никогда ни о чём не просил. А сейчас прошу. Я пойду по этому берегу во-он до того утёса. Обогну его. А потом вернусь. Если моя жизнь ещё для чего-то пригодится - дай мне знак. Хоть какой-нибудь. Покажи хоть что-то, ради чего мне стоит дышать дальше.
И я пошёл, увязая во влажном песке, не уворачиваясь от волн, брызжущих пеной на мои кроссовки... Я достиг утёса, но ничего не случилось. Я обогнул его, войдя в воду почти по пояс... и замер, стоя вот так, в закатных волнах, не в силах оторвать глаз от человека, который неторопливо выходил из океана на берег. Он не смотрел на меня, потому что не озирался по сторонам. А я пожирал его взглядом, понимая, что неведомое нечто послало мне знак...
Не иначе затем, чтобы я вконец отчаялся.

До меня не сразу дошёл смысл его слов, потому что сперва я услышал голос, и каждая клеточка моего тела на него отозвалась, потянулась к нему, словно намагниченная. Этот голос можно было слушать не то что часами или сутками - годами, и я, ей-богу, был бы счастлив всю оставшуюся жизнь слушать только его. Этим голосом незнакомец мог говорить что угодно, хоть читать телефонный справочник, хоть молиться, хоть ругаться в семнадцать петель, как старший мастер на фабрике, где я работал. Я бы всё равно не смог наслушаться...

А потом, когда я осознал сказанное им, то сначала смог только недоверчиво покачать головой, вбирая глазами всего этого человека - а он был человеком, обоняние меня не обманывало, даже несмотря на запах соли, влажного песка и водорослей. У меня возникло странное до идиотизма желание дотронуться до него, причём без малейшего сексуального оттенка. Просто дотронуться, чтобы убедиться, что он настоящий, что он - не мираж, порождённый моим воспалённым разумом, слишком перегруженным впечатлениями дня.

Я смотрел на него и думал, что ни один из тех пожарных, которыми я любовался по ночам, вздрагивая от малейшего шороха и обливаясь пОтом и спермой под тяжёлым душным одеялом, не мог бы сравниться с ним. Он был в одежде, а не полуобнажённым, как они, но одежда промокла и облепила тело так, что он казался даже более обнажён - и тело его было совершенно. Я почти ослеп от этого совершенства, и только поэтому моё собственное тело, которое уже давно не знало даже тени разрядки, не отреагировало на него немедленно. Все слова вроде "красивый", "притягательный", "харизматичный", "сексуальный" казались убогими применительно к нему. Он был совершенством... по крайней мере в моих глазах.

Я медленно покачал головой в ответ на его вежливую реплику.
- Я и так всегда один.
Мой собственный голос показался мне надсадным и ненатуральным, как будто дерево тёрлось о дерево. Я ожидал, что незнакомец поморщится, но он смотрел на меня с прежним вежливым спокойствием.
- И я точно не разочарован...

После этих слов меня накрыла почти абсолютная уверенность, что он мне всё-таки привиделся. За минувшие несколько суток я спал урывками, почти ничего не ел, и неудивительно, что начал галлюцинировать. Я шагнул к незнакомцу и продолжал уже твёрже, голосом, более-менее похожим на мой обычный:
- Я пришёл сюда в поисках знака. Хоть какого-нибудь... чтобы найти дорогу. Даже если это дорога в никуда. А знАком оказались вы. И я теперь не знаю, как его истолковать. Как истолковать вас. Потому что вы же, ну... ненастоящий?
Произнеся последнее слово, я ощутил, как моё сердце сжала ледяная ладонь. Я не хотел, чтобы он оказался миражом. Пусть лучше будет живым, взаправдашним, даже если сейчас крутанёт пальцем у виска и свалит подальше от парня-психа. Я бы тогда смог время от времени вспоминать его, может, видеть во сне. И твёрдо знать, что в мире есть человек, которому я принадлежу, пусть даже он понятия не имеет об этом и забыл меня сразу после того, как покинул этот берег.

Лучше мечтать о ком-то настоящем, чем стать одержимым собственной фантазией. Хотя... если вспомнить Долли, то, видимо, гоняться за фантомами - наша семейная черта. Во всяком случае, для нас с сестрой, просто фантомы у нас разные. Может, появление этого человека предвещало нашу с ней встречу? Ведь теперь у меня тоже был свой призрак, только назывался он не "успех", а "любовь", хотя, конечно, это тот ещё идиотизм - использовать это слово через минуту после того, как увидел кого-то... совершенного. Но вряд ли больший идиотизм, чем усомниться в реальности совершенства.

Впрочем, мне уже нечего было терять. Я уже выставил себя последним идиотом буквально несколькими фразами. Поэтому я просто подошёл к незнакомцу совсем близко, забыв об осторожности, но вовремя вспомнив, что он вообще-то рассчитывал на одиночество. Чувствуя, что заливаюсь краской, не отрывая взгляда от тёмных миндалевидных глаз, я сиплым полушёпотом признался:
- Я просто хочу убедиться... Я потом сразу уйду, обещаю. И не буду мешать вам быть одному. Я только... Можно?
И не дожидаясь разрешения, дотронулся до его пальцев, сжимавших воротник тёмного пиджака.

Пальцы были совершенно точно живыми. Тёплыми, крепкими. И незнакомец был настоящим, реальным - как реально было его недоумение и, возможно, недовольство моим поступком. Я ведь нарушил его личные границы или как это называется в Большом Мире? Тёмные брови дрогнули, сходясь к переносице, и я торопливо отдёрнул руку, отступая шаг за шагом.
- Простите. Это было... сильнее меня.

Моя интуиция ничего мне не подсказывала. Она ушла в глубокую кому, и я, глядя, как незнакомец уходит, понимал, что действительно совершил самый глупый поступок в моей жизни. Я прикоснулся к совершенству, а теперь мне предстояло существовать без него. Боль от его ухода оказалась такой сильной, что я не знал, как долго смогу её выдержать. Таков, значит, был ответ на мою просьбу? Кому-то там, наверху, я показался настолько беззаботным кроликом, что он вот так, походя, грохнул мне на плечи почти непосильное бремя: посмотрим теперь, как ты попрыгаешь!

Прыгать я точно не мог. Я провожал глазами моё совершенство, пока он не скрылся в ночной тени, а потом поплёлся, нога за ногу, обратно в свой отель. Мне было холодно, и я знал, что это не из-за акклиматизации, не потому, что в моих родных местах сейчас на десяток градусов жарче. Я сказал незнакомцу, что всегда один, но я только теперь начал понимать весь леденящий ужас подлинного одиночества. Я как будто шёл вдоль бесконечного айсберга, и он дышал на меня арктической стужей.

Может быть, это дыхание немного отрезвило меня, оглушённого неожиданной встречей и прощанием, которое казалось мне окончательным. Во всяком случае, инстинкт самосохранения словно опомнился и теперь пытался достучаться до меня, пуская по хребту волны мурашек, колючих, как насекомьи лапки. За мной следили, но сколько я ни прислушивался, сколько ни озирался, пытаясь обнаружить следящего, мне это не удавалось. Может, и самосохранение тоже было одурманено? И как мне теперь быть, если я не могу доверять инстинктам?!

Криво усмехнувшись, я подумал, что по крайней мере могу не задумываться о том, как покончить с собой. Кролик, чьи инстинкты отказались ему служить, и так не проживёт долго. С этой мыслью пришло ещё одно ощущение - полная свобода от себя. От своих влечений, потому что моё совершенство было недостижимо, а остальные (все до единого, даже те журнальные пожарные) были всего лишь его бледными копиями, которые оставляли меня равнодушным. От моих страхов, потому что я и так не жилец, чего мне бояться? Осталась только тревога за Долли - и когда я уже сворачивал в переулок к моему отелю, из этой тревоги возникла такая простая и яркая идея, что я даже удивился, почему не подумал об этом раньше.
Центр реабилитации и интеграции оборотней! Наверняка там есть какие-то сведения о той девушке-вере "редкого вида"! Я просто приду, покажу документы и спрошу, не идёт ли речь о Долорес Кленси. Да или нет - это же элементарно, правда? Если нет, то я не буду выспрашивать подробности о той бедняжке из новостей. А если да - то они обязаны будут предоставить мне информацию о сестре, ведь я же близкий родственник, родной брат, куда уж ближе! И если она находится в каком-то убежище для защиты свидетелей или как там это называется, то я приду туда и ни на шаг не отойду от Долли.

Это уже было похоже если не на след, то на какой-никакой план, и я немного приободрился. Вернувшись в номер, я глянул на пачку чипсов, которую зачем-то купил в аэропорту, но съел всего две-три штуки. От волнения мне кусок в горло не лез, и сейчас тоже есть не хотелось. Я, поёживаясь, ополоснулся под чуть тёплым душем, выпил воды и нырнул в постель. Лампу погасил не сразу, потому что некоторое время разглядывал картину, засиженную мухами и выцветшую от солнца. Я догадывался, что она имеет какой-то религиозный смысл, но он меня не интересовал, потому что все религии в этом мире существовали для людей, а не для оборотней. Веры если где и упоминались, то как нечисть, которая либо охотится на людей, либо ввергает их в грех. Что ж, если вспомнить свойства тех же вербанни - очаровательная внешность, кротость нрава, различные таланты, из-за которых нас путали с фэйри, - то неудивительно, что люди преследовали нас, одержимые влечением... И если насиловали и убивали, то, разумеется, не потому что сами по себе были негодяями, а только по нашей собственной вине. А нечего быть такими притягательными!

Прищурившись, я заметил под основанием одной из колонн на картине двух крошечных кроликов, и поморщился: что и требовалось доказать. Большой Мир всегда готов раздавить тех, кто смеет избегать его злобы и жестокости. Мне почему-то представилось, что эти кролики - я и моя сестричка, и от этой мысли стало так тошно, что к горлу подкатили слёзы. Я всхлипнул, но сдержался и не расплакался. Просто выключил лампу возле кровати и уставился в потолок, стараясь отвлечься от запахов дешёвых чистящих средств и слегка затхлого постельного белья, наполнявших номер. Если всё сложится, я завтра же покину его и больше сюда не вернусь.

Я смотрел в потолок и представлял сегодняшнего незнакомца, совершенство, на мгновение озарившее мою жизнь вспышкой фейерверка. Я видел такие, когда ушёл из общины и поселился в городе. Там их устраивали на Рождество, и хотя веры чужды религии, мне понравился этот праздник - и украшения на улицах и домах, и ёлки в разноцветных огнях, и такие же огни, оплетающие дома, деревья и фонарные столбы... Рождество было временем сказки, и я часто думал: а Долли, там, где она сейчас, тоже видит что-то подобное? Тоже любуется огоньками и пробует имбирные пряники в сахарной глазури? Тоже смотрит на фейерверки? Наверное, они так красиво отражаются в её глазах...

Но теперь я думал только о незнакомце. О моём совершенстве. Вспомнив о нём, я уже не мог отвлечься ни на что другое. Я раз за разом прокручивал в памяти его слова, не вдумываясь в них, просто наслаждаясь звуком голоса, и пытался представить, как бы это было - если бы этот голос позвал меня по имени... Или, допустим, сказал, что я ему нравлюсь... Или попросил разрешения дотронуться до меня, хотя бы и совсем невинно, как я до него сегодня...
В паху потеплело и затвердело. Я скрипнул зубами: давно я не испытывал возбуждения, даром что про кроликов говорят, будто им только и дела есть, что трахаться без передышки. Но четыре года почти непрерывной пахоты на фабрике не оставляли ни сил, ни желания даже на самоудовлетворение. А тут я считай неделю не надрывался, потому что был в дороге... Вот и вся причина. А вовсе не потому, что я встретил Его...

Наверное, я всё-таки заснул, даже несмотря на возбуждение. И мне приснился, пожалуй, самый чудесный сон за всю жизнь. Мой незнакомец, моё совершенство, стоял возле моей кровати, глядя на меня, и я тоже смотрел на него - мог смотреть сколько угодно, ведь это был сон! А пока он не закончится, я в нём хозяин... И могу делать что захочу. Например, подняться с кровати (помня краем сознания, что никуда я не поднимаюсь, лежу, где лежал, и всё мне снится) и подойти к нему вплотную, как там, на берегу, только ещё ближе. Заглянуть в тёмные глаза, ловя в них оранжевые блики - здесь, в моём сне, он тоже был вером, только я не знал, каким именно. Да это было и неважно - во сне даже хищник не загрызёт тебя насмерть. А он и не пытался меня загрызть. Даже когда я дотронулся до него. Даже несмотря на то, что я дотронулся не до руки, а до лица, очертив кончиками пальцев линии бровей, скул и подбородка, потом губ, которые приоткрылись от прикосновения... В паху было уже не просто тепло, а жарко, ну и пусть! Значит, сон эротический, и почему бы ему не быть таким?
- Там ты мне привиделся, - прошептал я. - А теперь ты мне снишься. Даже если тебя на самом деле нет, побудь со мной сейчас. Я никогда не видел никого красивее тебя...

Когда он запустил пальцы в мои волосы, я по-прежнему был уверен, что вижу сон, просто очень живой - казалось, я чувствую даже крохотные бороздки узора на его подушечках. А жар, охвативший меня, я готов был списать на духоту в номере, на слишком тёплое одеяло или даже на лёгкую температуру от простуды, хотя я не помню, когда простужался в последний раз и простужался ли вообще...

Но потом пришли губы - мягко, вкрадчиво, почти небрежно, и они были реальны, до сладкой боли и горячечной дрожи, потому что в их вкусе я чувствовал лёгкую горчинку морской соли. А мы же встретились на берегу... вернее, он впервые привиделся мне на берегу, выходящим из воды, словно океан посылал мне самый прекрасный в мире подарок и самое тяжкое проклятье.

И тело его под моими ладонями двигалось, дышало и жило полнокровной жизнью, а не зыбью сонного видЕния. От него пахло лесной чащей, лунной росой, древними камнями и раскалённым металлом, а ещё - совсем чуть-чуть! - густым мехом, пышным, пушистым, какого у вербанни никогда не бывает. Странно, что я почувствовал этот запах, ведь я никогда не сталкивался с другими оборотнями... но сейчас я не хотел задумываться ни о каких странностях. Тихо постанывая в его губы, трогая кончиком языка их уголки, вздёрнутые в полуулыбке, я прижимался к нему всем телом, понимая, что вот-вот кончу просто от того, что он целует меня, обнимает и позволяет мне делать то же самое с ним. У меня кружилась голова, я почти задыхался от подступающего оргазма, и моё совершенство, видимо, это почувствовал.

Он отстранился и вернул меня на кровать, но не ушёл - и я встретил его твёрдое горячее колено между своих ног коротким хриплым стоном. Его губы теперь были почти везде, и я отзывался такими же стонами на их касания. Я прежде и предположить не мог, что соски у парней тоже чувствительные - особенно когда их целуют вот так... и влажные звуки, которыми сопровождались эти ласки, ещё сильнее подстёгивали моё удовольствие. Я тёрся о его колено, я горел, я почти взорвался - но меня отвлёк его вопрос. И после этого вопроса я уже не сомневался, что всё-таки вижу моё совершенство во сне. В Санта-Монике никто не знал о моей истинной природе. Я ни разу не превращался с того момента, как запер входную дверь моего крошечного дома в городке неподалёку от своей бывшей общины. Но мой незнакомец, моё совершенство, назвал меня крольчонком - так спокойно, как будто ему всегда было это известно.
Значит, я всё-таки сплю...
- Джейк, - задыхаясь, прошептал я. - Меня зовут Джейк...

Его имени я не спрашивал. Вряд ли оно у него было, но даже если бы и было - оно всё равно происходило бы оттуда же, откуда и он сам, из недр моего распалённого сознания. А я не хотел услышать, что его зовут, допустим, Льюис Боуи, как того футболиста-старшеклассника, или Рон Мэрриуэзер, как одного из самых возбуждающих пожарных из того засаленного каталога... Они не имели никакого отношения к нему, потому что, хоть и были реальны, не могли с ним сравниться. Может, и не могли как раз из-за собственной реальности.

Его полупросьба-полуприказ не кончать пришёл одновременно с рукой, обхватившей мой изнывающий ствол - и я забился под ней, кусая губы и стараясь сдерживаться изо всех сил. Эти два желания - получить оргазм и задержать моё совершенство - были одинаково огромны, почти непреодолимы, но противоречили друг другу, и это противоречие рождало новую боль, в которой были и мУка неудовлетворённого тела, и страх трепещущей души... Лишиться самого главного, пожертвовать им ради минутного наслаждения, пусть и самого сильного в моей жизни?! В паху у меня по-прежнему бесновался вулкан, готовый извергнуться, но сердце почти заледенело от ужаса.

Я обхватил руками его плечи, прижимая к себе, чувствуя, как мои зацелованные и ставшие такими чувствительными соски трутся о его крепкую грудь, как бёдра сами собой покачиваются в ответ на движения его умелых пальцев по моему стояку, - и изо всех сил постарался замереть. Застыть, чтобы он побыл со мной как можно дольше... и чтобы не исчез даже утром, хотя я и знал, что это невозможно. Реальность бодрствования развеет его, разлучит меня с ним, а придёт ли он следующей ночью - как знать?

Я чувствовал, что мой и без того сонный разум мутится окончательно. Глядя в тёмные глаза, заворожённый пляшущими в них оранжевыми искорками, пытаясь совладать с собственным телом, я спросил:
- Сейчас ты мне снишься... на берегу ты мне привиделся... Скажи, есть ли на земле место, где ты реален?.. Я хочу найти тебя там. Я смогу... я должен буду тебя найти, потому что без тебя уже нельзя. Твой запах... соль, металл и камни... лесная чаща... ты живёшь где-то у моря? В каком-нибудь лесу - если на побережье бывают леса?.. Скажи, ты сможешь узнать меня наяву, когда я приду?

В тот момент я был уверен, что выбрал правильное слово - не "если", а "когда". Одурманенный почти-оргазмом, держа своё совершенство в объятиях, я был почти всесилен. Я не сомневался, что смогу его найти, неважно, сколько времени потребуется на поиски.
- Только приходи ко мне по ночам, пока я буду искать, - лихорадочно шептал я в его губы, - приходи хоть иногда, хоть изредка, чтобы я не умер от тоски до того, как обниму тебя наяву...

Когда я научился получать разрядку от неловких, стыдных, но таких сладких прикосновений к самому себе, в минуту, когда меня окатывала тёплая волна, я шептал сквозь стиснутые зубы одно слово - "да!.." Шептал без голоса, просто выдыхал, чтобы не выдать себя. И даже если уходил далеко от дома, в поле или в рощу, где меня никто не мог увидеть или услышать, всё равно шептал, разве что чуть громче. Но слово оставалось неизменным: "Да, да, да-а-а-а..."
Мог ли я представить, что, впервые испытывая оргазм не в одиночестве, а с самым потрясающим мужчиной во Вселенной, и чувствуя не тёплую волну, а огненный шквал, треплющий моё тело в неистовой дрожи, - мог ли я представить, что именно буду повторять? Не сквозь стиснутые зубы, не беззвучным шёпотом на выдохе, а почти в голос, полустоном-полурыданием, рвущимся откуда-то из самой глубины моего естества... Но я повторял именно это.

Когда мой сон, мой подарок и проклятье, моё совершенство выпустил мой стояк из пальцев, чтобы через мгновение заменить их губами и языком, вобрать меня в жаркий рот всего, без остатка, я выгнулся и не застонал даже, а захрипел, гортанным низким голосом, понимая, что долго не выдержу. Я и не выдержал, потому что это было сильнее меня. Но содрогаясь в ослепительно-острой вспышке удовольствия, я всхлипывал:
- Нет!.. Нет, нет...
И прижимал к себе его голову, путаясь пальцами в густых волосах, уже понимая, что теряю его, но всё ещё стараясь удержать... Ведь он сам сказал, что исчезнет, как только я кончу! И наслаждение мешалось с кинжальной болью предстоящей потери... Сейчас она казалась мне безвозвратной, что бы я там себе ни думал про поиски. Где бы я искал его, сколько бы времени мне потребовалось, чтобы исследовать все возможные побережья мира? Я кончал и кончал, не осознавая, что мой член не слабеет и не обмякает в раскалённом жерле его рта, потому что душа моя корчилась от боли, а глаза жгли слёзы...

Я кусал губы, ожидая неминуемого момента, когда он развеется под моими руками, превращаясь в туман, а наутро и от тумана ничего не останется - только память о его силе и страсти в моих ладонях. Но он не развеялся. Он лёг на меня, и я почувствовал, что он тоже возбуждён, пусть его ствол и скрывался под одеждой. А я тёрся о его твёрдость, силясь продлить эту близость ещё хоть на минуту, хоть на полминуты, хоть на миг... Пока моё тело распахивается, готовое принять его жар, пока на моей шее горит клеймо его поцелуя...
Моё совершенство зашептал мне на ухо то, во что я жаждал и боялся поверить. Он обещал мне скорую встречу, он клялся, что снова возьмёт меня, что будет брать, пока я не забуду обо всём, кроме него... Значило ли это, что он вернётся по-настоящему? Или это снова будет ночной грёзой, такой же пылающей, только ещё горячее и слаще, потому что на нас не будет никакой одежды? Я уже хотел спросить об этом, пока он был здесь, пока я чувствовал тяжесть его тела и жгучий ветер его дыхания - но он прошептал последнее слово-приказ, и я не смог противиться. Да и мог ли я вообще противиться ему?..
Соскальзывая в сонную бездну, я успел только взмолиться:
- Не забудь...
И больше не было ничего, только спокойная тёплая темнота.

Проснувшись, я долго лежал, щурясь на солнечные лучи, яркие, даже несмотря на замызганное окно, и вспоминая свой сон. Яркий, прекрасный и болезненный. Его эхо звенело во мне, когда я всё-таки поднялся, прошлёпал босиком в ванную и там ещё минут пять рассматривал себя в зеркале - бледное лицо, взъерошенные волосы и алое пятно на шее. Конечно, это не мог быть ночной поцелуй, скорее просто залётный комар, на чей укус кожа отозвалась аллергической реакцией. Где-то под рёбрами ворочалась и глухо подвывала тоска по тому, что случилось во сне, но не продолжилось в реальности. Я хотел верить словам моего совершенства, я помнил их наизусть и продолжал твердить, когда собирал свой рюкзак, когда отдавал ключи на стойке портье, когда выходил в шумную сутолоку большого города, пахнущую горячим асфальтом, бензиновым выхлопом, солёным морским ветром... И когда взял в кофейном киоске маленький стакан кофе с молоком, а потом уселся с ним на скамейку, ища на гугл-картах города Центр реабилитации и интеграции веров. Мне в любом случае нужно было явиться туда, поставить отметку о пребывании. На это вновь прибывшим давали двое суток, так что я, в общем, успевал. Честно говоря, я боялся, что в связи с нынешними переворотами в политике и общественной жизни города это правило ужесточат, но нет, на сайте значился прежний срок. И до Центра было всего-ничего, полчаса пешком. Для вербанни вообще не расстояние, даже если он остаётся в человеческой форме. Я поправил на плече лямку рюкзака и двинулся в путь, иногда сверяясь со стрелкой навигатора на экране смартфона.

Здание Центра показалось мне довольно унылым, хотя и внушительным - двадцатиэтажная колонна серого бетона и такого же серого, несмотря на солнечный день, стекла. Но сотрудники вели себя приветливо, и я быстро получил необходимые два штампа... но на этом вся приветливость и закончилась. Вернее, она осталась, но после моего вопроса о девушке-вербанни, упоминавшейся в новостях, превратилась в глухую бункерную стену. Нет, мы не можем предоставить вам никакую информацию об этой персоне. Даже имя не можем сказать. В соответствии с требованиями программы защиты свидетелей к ней допускаются только определённые лица. Нет, вы никак не можете войти в их круг. Нет, ваше видовое родство не является основанием для разрешения на доступ. Всего хорошего, мистер Кленси, наслаждайтесь пребыванием в нашем гостеприимном городе.

Стараясь не падать духом, я отошёл от регистрационной стойки к ряду кресел, уселся в одно из них и задумался. Я не знал, как мне быть дальше. Оставаться в городе, надеясь хотя бы случайно узнать что-нибудь о девушке-вербанни, которую так тщательно оберегают? Но что если это не Долли? Я просто потеряю время... Но где мне тогда искать новый след? Куда податься в своих поисках? И - как бы эгоистично это ни звучало - успею ли я найти своё совершенство до того, как смирюсь с его потерей и меня пожрёт чёрная тоска по нему?

...Это было похоже на мягкое прикосновение к плечу, на щекотку бархатистого ушка возле губ... Я вскинул голову и принюхался.
Возле стенда с информационными буклетами стоял мужчина - молодой плечистый вервольф - и перебирал яркие брошюрки. Он был волком, всё так, но от него не исходило эманаций хищной агрессии. Зато от него пахло Долли!!! Очень слабо, едва уловимо, как будто он просто побывал в доме, где до этого была она... Но это был её запах! Я не мог ошибиться, ведь от меня пахло почти так же, только, может быть, чуть резче, потому что я парень, а не девушка.

Я впился взглядом в этого волка, запоминая его запах и понимая, что это мой новый шанс. Пусть зыбкий, но и такой лучше, чем вообще никакого. Волк, между тем, отошёл от стенда, на ходу кивнул и улыбнулся какой-то пожилой даме, видимо, знакомой, и направился к выходу. Я успел заметить, что лицо у него приятное, дружелюбное... может быть, он не откажется хотя бы поговорить со мной?
Я пошёл за ним, держась с подветренной стороны, чтобы чуять его запах и одновременно не выдавать своего. Я соблюдал дистанцию в несколько метров, стараясь не вызывать подозрений у других прохожих. Я просто иду по своим делам, я никого не преследую... На моё счастье, он не сел в машину, он шёл пешком, и я следовал за ним, вбирая ноздрями крохотный ручеёк запаха Долли, исходящий от него, молясь, чтобы не потерять ни этот ручеёк, ни странного вера.

Минут через двадцать он свернул в переулок и вошёл в дверь какого-то бара. Я прочитал название на вывеске, принюхался - и содрогнулся. Бар назывался "Лобо" и, кажется, предназначался исключительно для вервольфов. И я, безрассудный кролик, собираюсь войти в волчье логово, надеясь не просто уйти живым, но и узнать хоть что-то о моей сестре???
Я постоял немного, пытаясь собраться с духом, а потом почти бегом влетел в ту же самую дверь и остановился в середине зала, между столиками. Народу там было немного, всё-таки для выпивки ещё рановато, но здесь действительно сидели одни волки. И смотрели на меня изумлённо и насмешливо. Чего там, я их понимал - они же тоже чуяли меня...

Я стиснул зубы, чтобы не дать страху себя одолеть и направился к барной стойке. За ней возвышался здоровенный черноволосый мужик, настоящий великан, который как раз пододвигал поднос с тремя кофейными кружками в сторону высокой стройной женщины с гривой огненно-рыжих волос. Я остановился возле них, а они вытаращились на меня. Черноволосый нахмурился.
- Ты уверен, что тебе уже есть двадцать один год, парень?
- Четыре месяца назад мне исполнилось двадцать два, - отозвался я. - Могу показать документы. Но мне не нужен алкоголь. Я не пью...
- А что тогда ты забыл в баре? - поинтересовалась женщина. - Только не говори, что пришёл за чашечкой кофе... Это было бы слишком опрометчиво даже для такого юного кролика.
Она улыбалась и, наверное, действительно шутила, не имея в виду ничего опасного для меня, но мне всё равно стало ещё больше не по себе. Однако я уже вошёл, уже стоял перед ними, и деваться было некуда.
- Мне нужен человек... вервольф, который пришёл сюда несколько минут назад. Шатен с голубыми глазами и лёгкой щетиной.
- И зачем он тебе? - Черноволосый нахмурился ещё больше, и я запоздало сообразил, что от него пахнет и этим вером тоже... они друзья? или родственники? или...
- Меня зовут Джейкоб Кленси. От того вера пахло моей сестрой, вербанни Долорес Кленси. Я приехал сюда, чтобы найти её.

Повисла пауза, в течение которой и мужчина, и женщина, не таясь, обнюхивали меня. Я молча ждал, потому что ничего другого мне не оставалось.
- Ник! - позвал черноволосый, повернувшись к двери с табличкой "Служебное помещение". Я думал, что сейчас она откроется, к нам выйдет тот голубоглазый вер, и я первым делом тоже обнюхаю его, потому что я так соскучился по запаху Долли...
Но первой открылась другая дверь. Та, в которую я недавно вошёл. И меня окутало облако совсем другого запаха... Лунная роса и лесная чаща, древние камни и раскалённый металл...
Я с трудом сглотнул и обернулся. На меня смотрел мой подарок и моё проклятье, моё совершенство, моя ночная грёза, боль и наслаждение... Он смотрел на меня, и миндалевидные глаза улыбались. А я не мог ни сдвинуться с места, ни даже вымолвить хоть слово. Я не знал, видят ли его все остальные или он только мой призрак. И, призрак или нет, - узнает ли он меня? Если не по запаху, то хотя бы по пятну на шее...

...Мой школьный учитель литературы любил задавать нам творческие эссе, чтобы мы не просто читали то или иное произведение, но и осмысляли его в силу наших способностей. Однажды я писал эссе по рассказу со странным названием "Глаза голубой собаки". Это была история мужчины и женщины, которые познакомились и влюбились друг в друга во сне. Каждую ночь они встречались в своих снах и наконец решили найти друг друга наяву. Но как это сделать, если не знаешь, как на самом деле выглядит твой любимый или любимая? Тогда они придумали пароль - опознавательную фразу "Глаза голубой собаки", чтобы по ней узнать друг друга. Вот только мужчина, когда просыпался, не помнил ничего - ни свою возлюбленную, ни тем более этот пароль. А женщина помнила и потому писала эту фразу везде, где только могла: на салфетках в кафе, на заборах и стенах, на сиденьях в общественном транспорте... Множество фраз как множество криков в пустоту, мостов, протянутых в никуда...

У рассказа был открытый финал, и я, как ни старался, не мог придумать для него хэппи-энд - такой безысходностью веяло от каждой строчки. И сейчас, когда взгляд моего совершенства задержался на моём лице, а потом равнодушно скользнул дальше, в сторону столиков, чтобы выбрать подходящий, я вспомнил и этот рассказ, и своё эссе, и ту безысходность, которая и вчуже-то казалась невыносимой, а теперь, когда она касалась лично меня, стала почти убийственной. Он сдержал своё ночное обещание, мы увиделись... но всё остальное он выполнить не мог, потому что забыл. А я, видимо, обречён до конца своих дней следовать за ним и смотреть на него глазами голубой собаки...

К счастью, появление вера - Ника, - от которого пахло моей сестрой, отвлекло меня от унылых мыслей. Ник тоже меня обнюхал, а потом, мельком оглядев зал, предложил мне поговорить в той самой подсобке, из которой только что вышел. Я заставил себя не оборачиваться, чтобы ещё хоть раз посмотреть на моё совершенство, и последовал за вервольфом.
Подсобка оказалась маленькой комнаткой для отдыха, простой, но чистой и довольно уютной. Стол, два стула, диванчик, небольшой шкаф... Ник сел на стул, кивнул мне на второй и попросил:
- Расскажи мне всё, что можешь рассказать о себе и своей сестре.
Видимо, это была ещё одна проверка. Запах запахом, а мало ли в каких отношениях мы с ней были? Может, она потому и оказалась так далеко от дома, беспомощная и беззащитная, потому что её всю жизнь третировал брат-близнец? Я понимал намерения Ника, я не чуял в нём ни подозрительности, ни враждебности, но это не означало, что передо мной наивный добряк. Поэтому я постарался хотя бы в общих чертах рассказать о нашей с Долли жизни в общине, учёбе в школе, мечтах о будущем... Упоминая о своём переезде в город, я понадеялся, что Ник не спросит о причине. Вроде бы вервольфы не настолько отъединены от Большого Мира, как вербанни, но кто знает, как они относятся к изгнанникам? А ведь я фактически им и был.

Когда я закончил рассказ, волк некоторое время размышлял, а потом уточнил:
- Значит, она не сообщала тебе ни о своём отъезде, ни о том, куда собралась ехать и что делать? Я тебя не упрекаю и не обвиняю, - добавил он тут же, - просто пытаюсь понять, обрадуется ли она вашей встрече... Я не сомневаюсь в твоих братских чувствах, но Долорес пришлось многое пережить. С твоего позволения, я сделаю пару звонков, и тогда мы решим, как поступить.
Он отошёл к маленькому окошку, доставая телефон. Я невольно прислушался, но не смог разобрать слов тех, с кем он разговаривал, слышал только голоса. Оба голоса были женскими. Первый, принадлежащий, судя по ответам Ника, некоей мисс Дюран, - чуть постарше. Возможно, поэтому волк и обращался к ней так официально. Второй - девчоночий, в отличие от первого, высокий и звонкий, и Ник улыбался, называя собеседницу просто по имени, Линдси. Именно ей он пообещал, что мы прибудем минут через двадцать, и я воспрял духом. Сердце моё снова сжалось, когда мы вышли из подсобки, потому что я и хотел, и боялся снова увидеть моё совершенство, забывшее, но не забытое... Однако его в баре уже не было.
Я приказал себе не думать о нём, пока не увижусь с Долли. Я приказал себе не думать о нём и после. Хотя бы до ночи, до какой-нибудь из ночей, когда мы снова встретимся во сне, где он будет помнить меня, где снова скажет "мой крольчонок" тем голосом, по которому я уже тосковал всем сердцем...

Мы вышли из бара, и Ник повёл меня по городу, мимо большого шумного парка, мимо рынка, напомнившего мне региональные ярмарки ремёсел в моих родных местах, мимо кафе и ресторанов... На ходу он пояснял, что сделал это намеренно. Долли пока не сможет покинуть Санта-Монику, потому что ей надо долго лечиться. Значит, если я хочу остаться с сестрой, мне следует привыкать к жизни здесь, во всяком случае хоть немного ориентироваться. Он говорил спокойно и дружелюбно, как с добрым приятелем, видимо, чтобы немного успокоить меня. Я слушал и кивал, чувствуя, как в душе поднимается благодарность... Может, этот волк и был частью Большого Мира, но точно не злобной и жестокой. По крайней мере, он не пытался немедленно сожрать меня, а наоборот - помогал и мне, и, видимо, моей сестре.

Он привёл меня к зданию больницы, чем-то напоминавшему бетонную колонну Центра, только не такую высокую. В ней пахло сразу всем - лекарствами, дезинфекцией, кровью, слезами, надеждой, радостью и отчаянием... жизнью и смертью. Я настороженно озирался, стараясь держаться поближе к своему провожатому, и даже в лифте встал почти вплотную к нему, хотя, кроме нас, в этой металлической коробке больше никого не было. Выйдя из неё, мы оказались в длинной кишке безликого коридора, который я даже унылым не мог назвать. Он был бы просто никакой, но волоски на моём теле поднялись дыбом, потому что здесь концентрация эмоций и запахов, источаемых ими, оказалась какой-то запредельной. И воздух ощущался густым и плотным, вибрирующим от собственной густоты... Мы дошли до палаты 317, и Ник оставил меня под очевидно надуманным предлогом. За эту деликатность я тоже был ему благодарен, потому что ещё некоторое время собирался с духом, чтобы постучать.

- Войдите, - разрешил из-за двери уже знакомый мне девчоночий голос. Я вошёл, и первым делом увидел кровать, стоящую среди нагромождения каких-то приборов. Они пищали, перемигивались датчиками и линиями на мониторах. От них тянулись какие-то проводки и трубки, которые переплетались замысловатой паутиной - а в самом её сердце лежала моя сестра. Бледная, исхудавшая, но это всё равно была Долли. Моя малышка, моя серебристая зайка, которая узнала меня, обрадовалась мне и потянулась навстречу.

Я не знаю, каким чудом мне удалось её обнять, не испортив сложного узора паутины, но я прижал её к себе, чувствуя, как её руки обхватывают меня, ероша волосы на моём загривке таким привычным, таким родным жестом... Я давился слезами и собственным дыханием, я бормотал ей на ухо "теперь всё будет хорошо, всё хорошо, я рядом, я с тобой", а она отвечала мне такими же бессвязными согласиями и твердила, что скучала по мне, что очень хотела увидеть меня снова. Но потом вдруг отстранилась, и я с изумлением увидел, как бледные щёки побагровели, а спустя секунду осознал, что это краска стыда.
- Я стала... Ты видишь, Джейк? Тебе... не противно, что я теперь... такая?
Я видел всё. Я чувствовал всё. Я видел её локти, истыканные шприцами, и чувствовал боль, которая сменяла короткое наркотическое забвение. Я видел трубки катетеров, уходящие под одеяло, туда, где находился её пах, и чувствовал, что там, в самых интимных местах, она тоже истерзана какими-то невообразимо жестокими, изощрённо мучительными способами. Острая жалость к моей сестре мешалась во мне с острой ненавистью к её мучителям... и я бы дорого дал за возможность впервые в жизни использовать свои когти по назначению. Потому что раны, нанесённые кроличьими когтями, почти не заживают - а я хотел, чтобы те ублюдки, кто сотворил такое с моей сестрой, тоже страдали. Долго и страшно, сгнивая заживо дюйм за дюймом...
- Ты - моя сестра, - кое-как вытолкнул я сквозь сжатое спазмом горло. - Ты - моя любимая зайка, моя малышка. Не смей себя винить и не смей думать, что ты стала... хуже. Никто и никогда не сможет запачкать тебя... Слышишь, Долли?
Она кивнула, снова утыкаясь мне в грудь. Я сидел, обнимая и покачивая её, стараясь совладать со своими эмоциями, а потом обернулся на звук шагов. Передо мной встала девочка-подросток, выглядевшая очень задиристо - буйные рыжие кудряшки взлохмачены, светло-карие глаза сверкают, брови сведены к переносице. Но потом она широко улыбнулась, глядя то на меня, то на Долли:
- Крутяяяк... вы реально похожи, офигеть просто! Я Линдси, подруга твоей сестры. Блин, чувак, тебя я тоже возьму в модели для своей коллекции... в смысле, когда её создам. Ты ещё очень похож на одного моего друга, прикинь, как круто вы будете смотреться на подиуме!
Я таращился на неё и не знал, что ответить, а она засмеялась и махнула рукой:
- Расслабься, это ещё нескоро будет. Сперва мне надо выучиться в колледже и всё такое... Мистер Вуд обещал, что на будущий год я туда стопудово поступлю. Он, кстати, не упоминал обо мне?
- Мистер... Вуд? - переспросил я, всё больше чувствуя себя идиотом. Долли тихонько фыркнула мне в плечо.
- Ну да, Николас Вуд. Ник. Он же тебя сюда привёл, правильно? Или... - Брови снова насупились, в глазах блеснуло недоверие.
- Да, - торопливо подтвердил я, - меня привёл Ник... только он ушёл за водой или что-то в этом роде...
- Ну да, он такой. Ужасно деликатный и вежливый, - кивнула Линдси, тут же успокаиваясь. - Тогда я схожу за ним, ага? Вам в любом случае надо побыть вдвоём. Так, смотри сюда, - она указала на большую красную кнопку над изголовьем кровати. - Если что, жми, это вызов дежурной медсестры. Долли сегодня бодрячком, но всё равно, мало ли что... Если вон те лампочки станут красными или вон та линия психанёт и начнёт прыгать по экрану... Сообразишь, ага? Ну и я постараюсь побыстрее.
Я ошалело смотрел, как закрывается за девочкой дверь палаты, а потом снова повернулся к сестре.
- Линдси очень славная, - тихо улыбнулась Долли. - Она подруга Чарли, врача, который меня спас... Не здесь, в другом месте. Вернее, сперва меня спасли другие... в общем, это долгая история. Но ты же никуда не уйдёшь?
- Никуда! - замотал я головой, чуть крепче прижимая её к себе. - Я с тобой. Я так скучал по тебе... только не знал, где искать... ты мне потом всё расскажешь, когда сможешь и если захочешь, хорошо? Но я в любом случае никуда не денусь, обещаю.
Мы сидели, обнявшись, ещё некоторое время, а потом Долли снова захотела лечь. Я поправил подушку, разгладил складки на простыне и уже собирался подоткнуть одеяло, когда услышал, как открывается дверь. Обернулся, ожидая снова увидеть Линдси... а увидел моё совершенство. Он стоял на пороге палаты и внимательно смотрел на нас обоих.

Я не понимал, откуда он взялся. Следил за мной? Но зачем, если достаточно было просто подойти ко мне ещё в баре, раз уж так удачно сложилось, что мы случайно оказались в одном и том же месте в одно и то же время - и он меня не забыл... Или не случайно?
Но мне некогда было раздумывать. Долли снова поднялась, чтобы прижаться ко мне, и с ужасом смотрела на незнакомца. Её колотила крупная дрожь, пальцы вцепились в мою руку так, что мои собственные почти хрустели, но я не морщился и, разумеется, не пытался освободиться. Страх Долли был вполне объясним: после пережитого она в любом незнакомом человеке, тем более в мужчине, видела угрозу. А во мне смешалось всё - и сомнения, и подозрения, и готовность защищать сестру как в моей человеческой, так и в звериной форме... и, будь оно всё проклято, радость, потому что я снова вижу его. Моё совершенство...

Но чем дольше он говорил, тем больше у меня леденело нутро. Он был вполне реален, мой подарок и моё проклятье, у него были имя и фамилия, у него была работа... и его наняли наши родители.
Услышав об этом, Долли сделала такое движение, словно хотела превратиться в кролика и спастись бегством. У неё даже на мгновение засеребрились щёки из-за пробивающейся шёрстки, но в нынешнем состоянии на полное обращение просто не хватало сил. Я прижал её к себе чуть крепче, стараясь одновременно заслонить сестру от цепкого взгляда миндалевидных глаз моего...
Нет, не моего. Мистер Тимоти Барнс, вроде-как-частный-детектив, не нуждался в прозвищах, которыми его наделил один глупый крольчонок. Он и в крольчонке-то, очевидно, нуждался только для того, чтобы выполнить заказ... Значит, ночью всё было взаправду. Конечно, ведь иначе откуда бы он узнал моё имя? С другой стороны, родители могли сказать... хотя вряд ли, ведь они от меня отреклись. Не гнали, конечно, если я приезжал, но воспринимали как беспокойного призрака умершего сына, который почему-то не желает покоиться в могиле и постоянно навязывает живым своё общество.

Но всё равно, ночью я же не назвал ему свою фамилию! Только имя... а мало ли Джейков ходит по миру! Да и наверняка мы не единственные Кленси...  Возможно, его могло навести на мысль наше сходство, ведь даже Линдси отметила, что мы очень похожи. Но та же Линдси сказала, что я похож на ещё одного её друга - может, того Чарли, о котором упомянула Долли? - так что это тоже была бы слабая зацепка и совсем не повод для того, чтобы связывать меня с Долорес Кленси. Но почему тогда...

Мистер Детектив тем временем покинул палату, обещав дождаться меня снаружи для разговора. Я не знал, о чём я буду с ним говорить и хочу ли вообще с ним разговаривать... да и как найти нужный тон, когда всё так перепуталось? Но главным сейчас была моя малышка, которая тряслась у меня в объятиях, как осиновый лист, одними губами беззвучно твердя "нет... нет... нет..."
Воспоминание о минувшей ночи резануло ржавой жестью - я сам всхлипывал-выстанывал то же самое, когда кончал в рот моему совершенству... ещё не зная, как его зовут и что он из себя представляет на самом деле. У меня чем дальше, тем больше росло ощущение, что меня использовали, но я не мог понять, почему. Как он меня использовал? Заставил испытать оргазм? Но ведь сам он ничего не получил, стало быть, это я использовал его, а не наоборот. Нашёл с моей помощью Долли? Но он не мог знать, что мы брат и сестра... Неужели это просто цепочка невероятных совпадений?

Я осторожно приподнял лицо сестры за подбородок, чтобы видеть её глаза. На ресницах дрожали слёзы, и я осторожно собрал их губами, как делал в детстве, если она разбивала коленку или набивала шишку. Долли попыталась улыбнуться, но бескровные губы дрожали, и я поднёс к ним палец.
- Тссс... не надо ничего говорить, малышка. Я всё понимаю. Я знаю наших родителей. Вернуться к ним - это обречь себя на медленное удушение их любовью, которая будет постоянно упрекать тебя за попытку жить собственной жизнью. Бесконечное "мы же говорили" и "а вот если бы ты не". Что бы ты ни решила в итоге, я поддержу тебя, но не позволю ему ничего с тобой делать против твоей воли. Не бойся, слышишь? Я рядом. Мы с ним поговорим, и я вернусь.
Она кивнула, и я снова уложил её, взбив подушку, расправив и подоткнув одеяло и осторожно чмокнув в кончик носа. А потом направился к выходу из палаты.

На мой испепеляющий взгляд Мистер Детектив отреагировал с прежней невозмутимостью, однако говорить в коридоре не пожелал. А я, несмотря на клокочущее в душе негодование, послушно нырнул в распахнутую дверь кладовки - и обернулся к мужчине, как только он захлопнул её за собой.
- Во-первых и в-главных, - начал я, не дожидаясь его возможных объяснений, - Долли никуда с тобой не поедет. Она действительно не в том состоянии, и физически, и морально. Я мог бы предложить видеосозвон, но, зная, как родители относятся к достижениям технического прогресса, не предложу. Однако, если тебе удастся их уговорить, то почему бы и нет? В конце концов, от этого зависит твой гонорар.
Я не смог удержаться от подкола, но постарался взять себя в руки, причём во всех смыслах - обнял себя, обхватывая ладонями локти и стараясь не вдыхать его запах... не дышать лунной росой, лесной чащей и морской солью... Слишком живые воспоминания возникали от этих запахов, и тело готово было выдать уже привычную реакцию. Как будто за один вечер и ночь он действительно приворожил меня... И я продолжал сквозь стиснутые зубы:
- Что-то тут не сходится, мистер Барнс. Слишком уж удачные совпадения, да ещё так много и подряд! Хорошо, допустим, наша встреча на берегу была случайной. Ты не мог знать, что меня занесёт так далеко от Пирса, пляжа и аттракционов. Допустим, ты проследил за мной до отеля, хотя я не знаю, как тебе это удалось. И как ты вообще проник в мой номер? Я сплю очень чутко, но ничего не слышал... Но пускай, ладно. Ты зачем-то откликнулся на мою просьбу и... - Я переглотнул, чувствуя, как в штанах возникает шевеление. - В общем, прикинулся эротическим сном. Потом, видимо, следил за мной до бара вервольфов? И до больницы? Но зачем?
Я шагнул к нему, тяжело дыша от гнева. Я чувствовал себя полным идиотом, потому что явно что-то упускал. Омерзительное ощущение.
- Ты не мог знать, что я - брат Долли! Даже если родители показывали тебе моё фото, в чём я очень сомневаюсь, это ещё ни о чём не говорит. Мало ли на свете похожих людей! И даже с одинаковыми именами и фамилиями... Ты мог учуять наше родство по запаху, но ты же не вер, ты человек! У человека не настолько острое обоняние. Но ладно, пусть даже ты просто всё удачно угадал, всё совпало, паззл сложился. Так нахрена... НАХРЕНА, МАТЬ ТВОЮ, тебе понадобилось... делать со мной то, что ты делал ночью? Зачем это было? Чтобы следить за мной, надеясь, что я приведу тебя к Долорес, тебе необязательно было... влюблять меня в себя! Так какого хера??? Позабавиться с живой игрушкой???

Теперь я стоял почти вплотную и, ей-богу, ненавидел не его, а себя. За то, что так глупо повёлся на первого встречного. За то, что влюбился и поверил в то, что для меня тоже возможно счастье - тем более с ним, который даже несмотря на свою двойную (или тройную?) игру, всё равно оставался совершенным. Идеальным. Рвущим крышу одного недотраханного крольчонка, впервые сунувшего нос в Большой Мир... Наверное, справедливо, что я тут же получил щелчок по этому носу.

И ответы его мне были, по большому-то счёту, не нужны. Они ничего не изменили бы в том, что уже случилось и с чем мне предстоит теперь жить. Я хотел, чтобы он усвоил главное: я не позволю ему никуда увозить сестру и организовывать семейные встречи без её желания. Вербанни, может, и не самый опасный вид оборотня, но мне всё равно было что ему противопоставить, если он решит действовать силой.
Об этом я тоже хотел сказать... но вдруг сквозь волну одуряющего запаха Барнса пробился другой - как мутный горький ручеёк, тянущийся по коридору. Это был запах не Линдси и не Ника. Это было что-то другое, опасное, как ядовитая змея, затаившаяся в траве.
- Там чужие, - выдохнул я в лицо Тимоти и, оттолкнув его, опрометью вылетел из кладовой - чтобы увидеть, как мягко закрывается дверь палаты 317.

Мистер Детектив почему-то не ушёл - побежал за мной в палату, из которой так била тошнотворная волна серебряного смрада, смешанного с паническим ужасом моей сестры. Мистер Детектив не ретировался, увидев двоих громил, явно далёких от медицины, зато очень близких к убийству оборотней. Мистер Детектив даже хладнокровно выбрал себе противника, который стоял чуть дальше от кровати Долли, но выглядел гораздо опаснее своего напарника, тощего, жилистого, в длинных кожаных наручах с серебряными набойками. Долли дрожала так, что тряслась кровать. Забыв о проводах и катетерах, она пыталась скорчиться, натянуть на себя одеяло, как будто оно должно было укрыть и спасти её от смерти - словно ребёнка, который прячется от монстра, выползшего таки из-под кровати.
Я увидел это - и больше ни о чём не мог думать.

Мне уже давно не приходилось трансформироваться в кролика. Собственно, после ухода из родительского дома мне было не до того. И я никогда не дрался в кроличьем обличии. Я и в человеческом-то не дрался, предпочитая не нарываться и в случае чего спасаться бегством. У меня просто не было поводов вступаться за кого-то... и не за кого было вступаться. Все друзья остались в общине, одноклассники не особенно стремились заводить со мной даже приятельство, а на фабрике я и сам не хотел ни с кем близко сходиться. Они были не плохие, просто другие... Просто люди. Я не умел дружить с людьми и подсознательно следовал наказу родителей ничего от них не ждать - ни плохого, ни хорошего.
Тем больше я охренел, когда Мистер Детектив (пусть даже беспокоясь только о своём гонораре!) встал рядом со мной, готовый защищать Долли. Что он мог поделать против этих мордоворотов, я не знал. Но я знал, что смогу сделать я.

В звериной форме вербанни, конечно, побольше обычного кролика, но не намного - размером с бультерьера. До волков или пардов кролик не дотягивает, но ему и не надо: его преимущество не в размере. И одежда (не считая верхней) при обращении остаётся целой... но это меня сейчас волновало в последнюю очередь. Я подпрыгнул, в прыжке выворачиваясь из джинсов и скидывая футболку, и всеми четырьмя лапами толкнул мужика с цепью в спину. Разница в весе никуда не делась, но за счёт инерции прыжка я смог отпихнуть его от кровати. А пока он отшатывался, восстанавливая равновесие, я снова подпрыгнул - уже не так высоко, - и полоснул когтями задних лап по его ногам, от подколенных ямок до щиколоток, раз, другой, чувствуя, как трещит ткань и мерзко хрустит рвущаяся плоть. Он взвыл, падая и задевая стул для посетителей, а я прыгнул ему на спину и впился резцами в загривок, обжигая рот о кожаный ошейник-чокер с серебряными бляхами и полосуя задними лапами его спину. Кожа куртки летела окровавленными клочьями, потом сменилась такими же окровавленными клочьями футболки, мужик орал, орал и второй - и я, на мгновение разжав зубы и вскинув голову, обернулся на Мистера Детектива.

...Мгновение длилось и длилось, потому что я забыл даже о сестре. Где-то там, в далёком далеке, завывали сигналы датчиков и мониторов, торопились по коридору шаги, а я смотрел на громадного чёрного лиса с двумя хвостами, который стоял на груди второго убийцы. Бока лиса ходили ходуном, я принюхался, и вся шерсть на мне встала дыбом - ему было больно... БОЛЬНО. Жидкое серебро растекалось по его телу, но он не выпускал свою жертву. Я не понимал, что такое он делает, но лютый нутряной ужас бритого мужика и его пятерня с татуировкой-пауком, скребущая пол палаты, чуть меня самого не заставили заорать. Я никогда не видел ничего настолько страшного, потому что совершенно необъяснимого. На моих глазах лис попятился, почти сползая с человека и, пошатываясь, привалился к стене. Мой противник вдруг обмяк подо мной, видимо, потеряв сознание от кровопотери... Давно пора. Но это я тоже отметил мельком, потому что на месте чёрного лиса опять возник Мистер Детектив. Полуголый, он сидел, привалясь к стене и баюкая левое предплечье правой рукой. По лицу проходили судороги боли... А тот, на ком он стоял в лисьем обличии вдруг выгнулся и заорал так, что у меня чуть не разорвалось сердце. У бритого же хлынула кровь из носа и ушей, он дёрнулся - и затих. Мёртвый. Абсолютно и окончательно.

Грохнула дверь, и в палату влетел волк с оскаленной пастью и вздыбленной шерстью. Я только по запаху узнал в нём Ника, но даже если бы не узнал, наверное, не испугался бы. После того, что я только что увидел и услышал, волк-оборотень казался если не пушистой игрушкой, то уж всяко не такой кошмарной опасностью. Я соскочил со своего противника, поднимаясь на ноги человеком и кое-как прикрывая руками пах. В палате вдруг стало очень много людей - врачи, охрана, где-то в коридоре мелькнула перепуганная Линдси, что-то кричащая в телефонную трубку... Я метнулся к кровати Долли, разом забывая про свою наготу. Сестра была жива, но, судя по приоткрытому рту и вытаращенным глазам, находилась в состоянии глубочайшего нервного шока. Только этого ей не хватало... Около неё уже сновали две медсестры, врач, который отправлял третью готовить койку в реанимации, кто-то отпихнул меня в сторону, кто-то сунул мне мои джинсы, которые я машинально натянул, глядя, как охранники вытаскивают труп бритого и выносят второго, которому уже кто-то перетянул ноги жгутами, пахло кровью, болью, яростью, страхом... Ник, наплевав на собственную наготу, тоже шагнул в коридор, забирая у Линдси телефон - "Не смотри! - Д-д-да п-п-п-под-д-думаешь, чего я т-т-там не в-в-виде... - ЛИНДСИ! - В-в-всё-в-в-всё, от-тверн-н-нулась..." И дверь, оснащённая доводчиком, снова мягко закрылась.

Я не знал, сколько вся эта жуть заняла времени. Я был мокрым, как мышь, я обливался испариной, но кое-как обошёл кровавую лужу и груду оборудования и приблизился к сидящему у стены Мистеру Детективу.
Тимоти Барнсу.
Лису-оборотню.

Я опустился перед ним сперва на корточки, потом на колени, а потом и вовсе привалился к стене рядом с ним. От него всё ещё пахло серебряной болью, и я, почти не осознавая, что делаю, дотронулся до его пальцев, сжимающих его локоть. Когда-то давным-давно, на берегу, я так же трогал эти пальцы... или это был не я, а какой-то другой кролик? Ещё не нашедший сестру и не проливший ничьей крови...
Ещё не влюбившийся насмерть в хищника, которого сама природа назначила кроликам во враги.
- Ты, значит, ещё и лис, - пробормотал я, чувствуя себя вымотанным до предела. - И учуять тебя нельзя... и распознать... и сопротивляться тебе невозможно... Зато можно втрескаться в тебя по уши, вот же ёбаная несправедливость! Встать сможешь? Тут сейчас, наверное, все веры города соберутся...

Видят боги, у меня бы нашлось много чего сказать насчёт его кандидатуры в первую и единственную любовь на всю глупую кроличью жизнь! Но из коридора меня позвала Линдси, и я только выругался сквозь зубы - как же невовремя это было! Я хотел откликнуться, но что-то остановило меня. Я вдруг запоздало сообразил, что вся кутерьма, которая возникла в палате с появлением Ника, врачей и охраны, почему-то не затронула лиса. Она огибала его, как бурная река огибает валун, не сбавляя скорости и не сдвигая его ни на волосок. Под взглядом тёмных глаз Барнса я открыл было рот, но тут же его захлопнул. Если он не хотел, чтобы его обнаружили, я не буду его сдавать. Во всяком случае, сейчас. И уж точно не расскажу о его истинной природе - ведь если я, вер, не почуял в нём оборотня, то и другие веры не почуяли... Представляю, какой кипиш поднялся бы в том волчьем баре! Ведь лисы вроде как встречаются даже реже, чем кролики...

Гостиница "Оушен", номер 68. Я молча кивнул, а потом кое-как поднялся, радуясь, что на мне хотя бы есть джинсы, уж бог с ними, с футболкой, бельём и обувью, - и по стеночке выполз из палаты. Линдси, взъерошенная, всё ещё бледная, тут же затормошила меня, бесцеремонно крутя и оглядывая со всех сторон.
- Ты цел? Где болит? Ой, рот у тебя... серебро же?!.. Уххх... ну ничего, уже подживает, правда... Ой, ты ещё и босиком! Ну да, чего это я... Пошли!
И я поковылял за ней по коридору, морщась от холода в ступнях и стараясь не давать воли ознобу. Мне на самом деле не было так уж холодно, просто начался отходняк, но я боролся с ним, как мог, чтобы не пугать девчонку ещё больше. А она тянула меня за руку, и у неё самой ладошка была холодной и потной, и пальцы дрожали...

Я думал, что мы войдём в лифт и спустимся на первый этаж, где уже наверняка ждали полицейские, но Линдси не свернула к стальным раздвижным дверям. Мы прошли чуть дальше, и слева открылось широкое пространство, где среди кадок с пышно зеленеющими растениями стояли два угловых дивана и три кресла. И почти все посадочные места были заняты верами.

Ника я знал, черноволосого вервольфа-великана - тоже, хоть и не по имени. Ещё два брюнета сидели рядом, очень похожие, но родственниками они точно не были, хотя бы потому что пахло от них совсем по-разному... Возле одного брюнета сидела маленькая темноволосая женщина с грозными огоньками в глазах, возле второго - молодой парень, который как раз передавал Линдси туго набитый пакет. Тот самый её друг? Как там его, Чарли? Пожалуй, он действительно внешне напоминал меня... Он был человеком, как и девочка, но вообще-то после того, как Мистер Детектив оказался двухвостым чёрным лисом, мне уже не хотелось торопиться с выводами. На соседних диванах устроились два крепких парня и девушка, одетые в чёрную кожу. В креслах сидели ещё двое парней - изящный темноглазый брюнет и светловолосый крепыш. Под перекрестьем стольких взглядов я совсем стушевался.
- Вот! - Линдси, совершенно не смущаясь, сунула мне пакет. - Я же говорила, что вы с Чарли офигеть как похожи. И размер у вас один, у меня глаз-алмаз, не сомневайся. Вот видишь, - это уже было обращено к моему "двойнику", - а ты не хотел брать обувь. Где бы мы ему тапки подбирали?
- А что, все свои ты уже истрепала о мохнатые морды? - хмыкнул черноволосый волк, и среди собравшихся прошелестел смешок. Линдси тоже хихикнула и отмахнулась.
- С...пасибо, - выдавил я, кое-как извлекая из пакета футболку, носки и кеды. Бельё решил не брать, хотя убей бог не помнил, где оставил свой рюкзак... Наверное, он так и валялся в палате. Надо было бы вернуться за ним. - У меня вообще-то есть вещи... на смену.
- Надевай, - негромко велел Чарли. - Ник сказал, твой рюкзак весь в кровище, так что его унесли как вещдок.
- У меня там телефон, - вздохнул я, неловко пристраиваясь на подлокотник свободного кресла и натягивая носки. - И бумажник с деньгами...
- Об этом не волнуйся, - качнул головой один из черноволосых "двойняшек", и женщина, которую он держал за руку, согласно кивнула. - Деньги вообще не проблема. Сюда сейчас подтянутся копы... мы будем присутствовать на допросе. Не возражаешь?
Можно подумать, мои возражения что-то изменили бы. Я пожал плечами. Наверное, мне всё равно пришлось бы рассказать им о произошедшем от начала до конца, раз уж я вообще оказался тут благодаря Нику и волку-великану... Тем лучше, не понадобится повторять одно и то же дважды.
- Потом я хотел бы навестить сестру, - сообщил я, ни к кому конкретно не обращаясь. - Я знаю, что она в реанимации, но, может быть, меня пустят хоть ненадолго?
- Конечно, пустят, - кивнул второй черноволосый, который обнимал за плечи моего "двойника" Чарли. - И не только тебя. Теперь в палате Долли будут неотлучно находиться три вера. Мы уже составили график дежурств. Сегодня пойдут Эми, Дрю и Мики. Два моих верена и пард Винсента. Завтра их сменит кто-то из волков, ещё один верен и пард... Но это уже детали. Главное, никто больше не сможет вломиться к ней с серебряным арсеналом.

Я услышал, как раздвинулись двери лифта и из них вышли двое - мужчина и женщина в синей полицейской форме. Им явно было дорого время, потому что они сразу переписали имена всех присутствующих (я честно старался их тоже запомнить, но после Леона Доусона сдался...) и начали меня допрашивать.
Что ж, я сказал почти всю правду. Ту, которую могли подтвердить свидетели, прибежавшие на сигналы аппаратов и шум драки. Я, Джейкоб Кленси, прибыл в город вчера, потому что надеялся найти свою сестру, Долорес Кленси. Сегодня утром посетил Центр интеграции, чтобы поставить регистрационную отметку в паспорте. Там учуял запах Долли от мистера Вуда и шёл за ним до бара "Лобо". По моей просьбе мистер Вуд привёл меня в больницу, где я встретился с сестрой. После того, как мисс Глостер оставила нас для разговора, в палату пришёл некий мистер Тимоти Барнс, который представился частным детективом, нанятым нашими родителями, чтобы найти Долорес. Сестра не захотела возвращаться домой. Не захотела она и встретиться с отцом и матерью. Чтобы её не волновать, мы с мистером Барнсом вышли в коридор и решили переговорить в кладовой, подальше от ушей Долли. Но потом я учуял запах чужих и примчался обратно в палату. Чужих было двое, я напал на того, кто оказался ближе к кровати сестры. Что случилось со вторым и куда девался мистер Барнс, я не знаю, мне было не до того. Я не помню, из-за чего опрокинулась аппаратура - возможно, из-за того, что Долли попыталась спрятаться под одеялом, или же тот, на кого я напал, задел какие-то провода... На сигнал прибежали мистер Вуд в волчьем облике, врачи и охрана. Долорес увезли в реанимацию, а за мной потом пришла Линдси.
- Вы даже краем глаза не видели, что стало со вторым? - уточнила женщина-коп. - При нём был найден шприц с остатками коллоидного серебра. Он успел сделать вам инъекцию? Вы могли не почувствовать её, скажем, из-за прилива адреналина?
- Вряд ли, - ответил я. - Серебро я бы точно почувствовал. Может, он пытался уколоть меня, но промахнулся? Кролики... очень быстрые вообще-то.
- Да кролики пиздец какие крутые, - хмыкнул тот, кого звали Дрю. - Он того мудилу с серебряными цепями так расписал - мама не горюй... Молоток, в общем! - И показал мне оттопыренный большой палец.
- А второй мудила, видимо, настолько впечатлился кроличьей яростью, что огрёб разом обширный инфаркт, инсульт и разрыв аневризмы, - заметил мужчина-коп. - По нему словно катком проехали...
Я опять пожал плечами.
- Это точно был не я. Мне и одного с лихвой хватило.
Темноволосая женщина, сидевшая рядом с Винсентом, поднялась, подошла ко мне и, взяв меня за подбородок, рассмотрела нижнюю часть моего лица и рот.
- Уже почти зажило, - кивнула она. - Нет, его точно не кололи серебром, иначе он бы не смог регенерировать так быстро. Я думаю, господа, мальчика нужно отпустить. Ему сегодня досталось. Вы можете вернуть его телефон?
Женщина-коп пошарила в поясной сумке и протянула мне мой старенький гаджет. Я благодарно кивнул - хоть что-то своё, кроме джинсов.
- Не отключайте его, мистер Кленси, - приказала она. - Будьте на связи и не покидайте город. Возможно, имеет смысл позвонить родителям?
- Пока здесь моя сестра, я никуда не денусь, - заверил я. - А у родителей... нет телефонов.
Повисла пауза, во время которой на меня изумлённо таращились, кажется, даже фикусы в кадках.
- Ну... вербанни живут общинами и стараются как можно меньше взаимодействовать с окружающим миром, - пояснил я, почему-то чувствуя себя виноватым. - Мы с сестрой - редкое исключение. Возможно, после того, что с ней случилось, вообще останемся единственные такие... Если что, вам подтвердят эту информацию в Центре. Там же знают про всех веров...
"...кроме кицуне, - мысленно добавил я. - Потому что о них, кажется, вообще никто ничего не знает, кроме них самих".

Копы мурыжили меня ещё минут пятнадцать, а потом наконец свалили. Вместе с верами-часовыми мы дошли до реанимационной палаты, и я надолго приник к наружному стеклу, глядя на мою бедную малышку. По сравнению с её бледностью белое больничное бельё казалось серым, но дежурный врач уверил меня, что её состояние стабильно, опасности для жизни нет. Да, она испытала сильное потрясение, но поскольку минувшие дни провела под присмотром докторов и получала необходимые лекарства, механизм регенерации, который есть у всех веров, постепенно начинает действовать. Возможно, уже завтра вечером её переведут в палату интенсивной терапии, а ещё через два-три дня - в общий стационар.
- Хер там плавал - в общий! - буркнул Мики. - Будет в отдельной и под охраной. А то у людей всё через жопу...
- Моуз, - укоризненно покачала головой Эми, - ты и сам бывший человек, забыл?
- Так потому и говорю! - развёл он руками. - Ладно, вахта начинается. Слышь, Джейк, тебе есть где перекантоваться? А то можно у нас. Намиры тебя уже знают, живём мы в клёвом местечке, а ещё у нас есть Рони, которая охеренно вкусно готовит!
- Или у нас, - подхватила Эми. - Конечно, не особняк у моря, как у некоторых дохера крутых, - она шутливо пихнула Мики локтем, - но вполне приличный коттедж. Комната найдётся.
- Спасибо, - искренне поблагодарил я, - но я лучше где-нибудь в отеле... мне бы сейчас побыть одному. Прийти в себя и всё такое...

Они сочувственно покивали, сунули мне в карман джинсов несколько сотенных, скрученных в трогательную трубочку ("А то хер знает когда там копы вернут тебе бумажник...") и ушли в палату к Долли. Я постоял ещё немного, посмотрел на сестру, потом помахал им и поплёлся прочь из больницы. А когда вышел за территорию, поймал такси - не через приложение, а просто подняв руку, как в старых фильмах. И назвал жизнерадостному толстяку отель "Оушен".

Мысль о том, что я сейчас снова увижу Мистера Детектива - который всё равно оставался моим совершенством! - взбодрила меня похлеще ударной дозы кофе. Кабы я точно знал, где этот отель, то, наверное, побежал бы к нему, обгоняя все такси и вообще все автомобили на здешних улицах. Но я всё-таки чинно сидел в машине, сдерживая своё нетерпение. Я и портье чинно сообщил название номера, в котором меня ждут. И к лифту пошёл, а не помчался вприпрыжку. Но на нужном этаже не выдержал. Разобравшись в порядке нумерации дверей, рванул к нужному номеру, как будто за мной гнались все убийцы Санта-Моники со всем серебряным запасом США.

Дверь оказалась не заперта, и я ввалился в номер без стука. Внутри было сумрачно из-за штор, которые закрывали окна. Внутри пахло кровью, отравленной серебром. А ещё пахло Тимоти Барнсом, лунной росой и древними камнями, лесной чащей и раскалённым металлом...
Я пошёл на этот запах. Номер состоял из двух комнат, и лис оказался во второй - распластанный на кровати, но не спящий. Я встал над ним, тяжело дыша, словно и впрямь спасался от погони.
- Насчёт твоей кандидатуры, - сообщил я, глядя в миндалевидные тёмные глаза. - Меня в ней не устраивает примерно всё. Ну, то, что ты лис, а я кролик, а лисам положено кроликов жрать... вроде как... это даже обсуждать неинтересно. Но с твоим появлением других кандидатур просто не осталось, понимаешь ты или нет? Я так-то вообще не думал никого искать, потому что был уверен, что никого не найду. Если ты общался с моими родителями, то знаешь, какие в нашей общине - и вообще в наших краях - все насквозь традиционные. И тут я, белая ворона, чёрный кроль, которому нравятся не девушки, а парни... Который вроде бы даже дрочил когда-то на полуголых мужиков из пожарного календаря, но теперь хоть убей не может вспомнить ни одного из них. Потому что пришёл ты. И я не смог сопротивляться. И даже не хотел. И сейчас не хочу. Если бы ты только знал, кем стал для меня за прошлый вечер и ночь... Это так глубоко и сильно, что даже больно. Чего там "даже" - это пиздец как больно! Я готов наизнанку вывернуться, лишь бы ты больше никогда не уходил от меня. И хрен с тобой, пусть ты даже просто позабавился - окей, вот он я, забавляйся дальше. Потому что мне только и надо, что быть возле тебя. Всегда, каждую минуту. Как я, по-твоему, должен себя сейчас чувствовать - за исключением вот этого?
И я мотнул головой, указывая на свой стояк, который топырил ширинку едва ли не с первого моего шага в номер 68.

- Я уже попросил, - всхлипнул я ему в губы, изо всех сил прижимая его к себе. Как же я, оказывается, скучал по тяжести его тела!.. И по горячему колену между моих ног, и по его каменному стояку... По нему всему я не просто истосковался, а изголодался, даром что он ещё не сделал со мной ничего из обещанного ночью. Ну, почти ничего. - Я попросил. И ты пообещал. Ты же помнишь, что ты обещал?
Если бы даже он сейчас сказал, что не помнит, - его бы это не спасло, потому что я-то помнил всё, до последнего слова, звука и выдоха. Я тёрся о него всем телом, не только членом, рвущим джинсы, я шумно вдыхал его запах, понимая, что никогда им не надышусь. Лунная роса и лесная чаща, морская соль и раскалённый металл...
...и горькая нотка отравленной крови.

Несмотря на то, что от желания у меня шумело в голове и мутилось перед глазами, я всё-таки расслышал почти беззвучный щелчок - ещё одна деталька ещё одного паззла встала на место. И я замер, не выпуская из рук моего лиса, тревожно вглядываясь в его лицо и обнюхивая его уже не столько со страстью, сколько с тревогой.
- Тим, - хрипло прошептал я, - серебро... Копы упоминали про шприц с серебром. Выходит, он весь достался тебе?..
Его боль, уже почти избытая, ещё шевелилась где-то внутри и отдавалась во мне мучительным эхом. Я понимал, кому предназначался тот укол, и понимал, что Долли его бы точно не пережила. Наверное, я должен был радоваться, что инъекция досталась не сестре, и так едва живой после всего, что ей пришлось перенести. Но сейчас я бы отдал на отсечение лапу - ту самую, якобы счастливую, - чтобы она не досталась и моему лису. Я бы охотно принял всю эту дрянь на себя и в себя, в конце концов, австралийским кроликам не привыкать, их чем только не травили...

Я сжал его лицо в ладонях, взволнованно оглядывая, словно искал признаки отравления или какого-то воспаления, которое тлеет в нём и поэтому должно отразиться в глазах или в бровях, сведённых к переносице, или в болезненных подёргиваниях губ...
- Слушай, - торопливо заговорил я, боясь, что он сейчас снова поцелует меня, прервёт, и я опять забуду обо всём, кроме того, как сильно его хочу, - подожди, Тим, подожди... Меня спрашивали про тот шприц. Ну, копы на допросе... Я рассказал им про детектива Тимоти Барнса, которого наняли мои родители, чтобы найти сестру. Но я не сказал, что ты лис. И про шприц ничего не ответил... Я не соврал, я его правда не заметил, я видел только того гада, который был ближе к кровати. Я и про тебя упомянул только потому, что Долли тебя тоже видела, и если бы она про тебя сказала, а я нет, это выглядело бы подозрительно. Тим... я же... не подставил тебя? В тебе нельзя почуять вера, я же не почуял, значит, и остальные тоже - ни волки, ни парды, ни верены. Никто не почуял. И там, в палате, тебя же никто не видел, кроме меня - ну, потом, когда всё закончилось. Тим... скажи честно - только совсем-совсем честно! - я не создал тебе проблем?
От мысли, что я чем-то мог ему навредить, мне стало ещё страшнее, чем от предсмертного вопля того убийцы. Теперь я уже готов был отдать на отсечение все свои конечности начиная с головы, лишь бы моему совершенству не пришлось разгребать последствия моего опрометчивого трёпа.

А Тим улыбался, глядя на меня, и в тёмных глазах не было ни гнева, ни разочарования, и это меня успокоило - не полностью, но достаточно, чтобы я снова начал о него тереться, а потом перекатился на кровати, не выпуская его, чтобы оказаться сверху.
- Ты мне столько всего пообещал, - прошептал я, распахивая на нём халат и прижимаясь щекой к мускулистому животу, - столько всего... Но если сейчас тебе ещё больно, то давай лучше я. Просто говори, как тебе лучше... где приятнее... я быстро научусь, честно!
И я начал учиться немедленно - целуя, облизывая и покусывая его живот, щекоча ямку пупка языком, втягивая в губы смуглую кожу возле самого паха и оставляя на ней почти такое же пятно, какое Тим оставил на моей шее. Я покрывал поцелуями его член, твёрдый, истекающий смазкой, и слизывал эту смазку, как делал мой лис со мной прошлой ночью. Я двигал ладонью по стволу, выискивая самые чувствительные места, тёрся щекой о влажную гладкую головку и оглаживал яйца и нежную кожу промежности за ними. Я хотел любить его всем собой, постоянно, каждую секунду, и сдерживался только потому, что боялся причинить боль неумелым движением или прикосновением. А ведь в нём ещё не до конца угас серебряный яд...

Я поднял голову, облизываясь и глядя ему в глаза:
- Или, если хочешь, я просто лягу рядом и обниму тебя. И буду так лежать, пока ты совсем не выздоровеешь. Главное, что ты будешь со мной, мой лис, потому что ты обещал... Я дико тебя хочу, я никого никогда так не хотел, как тебя, но я могу подождать, правда. И я никуда не уйду, честное слово. Я просто не смогу от тебя уйти.

Едва мой лис начал своё "обучение", как я понял, насколько поторопился со своим обещанием просто лежать рядом и обнимать его. Клинический идиот, ей-богу, да ещё почти рехнувшийся от счастья, что моё совершенство - со мной... Не смог бы я лежать смирно, и дело не в моём недотрахе, хотя и в нём тоже, никуда не денешься, но больше - в Тиме. Он был слишком прекрасным, слишком горячим... и целиком моим. Человек или вер, хищник или нет, мне было наплевать. Я оседлал его, проклиная свои чёртовы джинсы, в которых стало до ужаса тесно, которые откровенно мешали мне наслаждаться, но мой лис не торопился. Вздрагивая под его руками, выгибаясь навстречу его рту, не отрывая глаз от того, что он делал со мной, я только и мог, что возмущённо фыркнуть на его замечание о том, что член лучше не ласкать зубами. Я, может, и девственник, и башню у меня рвало от его близости, но уж не настолько, чтобы я начал кусать то, что хотел бесконечно облизывать и сосать!.. Я хотел сказать об этом Тиму и немедленно подтвердить свои слова действиями, но он меня снова поцеловал и снова лишил дара речи. Я мог только стонать и поскуливать, едва не кончая, когда он прикусывал мою губу. И я бы уже десять раз стянул с себя свои клятые джинсы, но мой лис вдруг заявил, что хочет меня вымыть. И я послушно пошёл за ним в ванную. Я бы пошёл за ним куда угодно, хоть на берег залива, хоть в городской фонтан, если бы он вознамерился искупать меня там. На ходу я трясущимися руками расстёгивал джинсы, кое-как дёргая бегунок молнии, путаясь в штанинах, в носках и обуви... Но к тому моменту, как Тим включил воду, на мне уже не было ничего, только собственная кожа, по которой прокатывались мурашки возбуждения.

В ванной ещё чувствовался горький запах отравы, но мой лис не обращал на это внимания, а я, смутно стыдясь собственного эгоизма, предпочёл поверить его словам о том, что он уже почти здоров. Я млел под его руками, которые разгоняли по моему телу сперва тёплую воду, потом гель для душа. Прижатый к стене его горячим телом, я не чувствовал ни гладкости кафеля за спиной, ни скользкого акрила под ногами... Я чувствовал только его, моё совершенство, и нетерпеливо скулил, пытаясь потереться о его бедро своим стояком или нащупать ладонью его возбуждённый ствол. А он по-прежнему не торопился, доводя меня до белого каления лёгкими поцелуями и почти невинными поглаживаниями, усмехаясь моему нетерпению. Я готов был сползти на колени и умолять, чтобы он трахнул меня в рот, потому что я дурел от вкуса его смазки и хотел попробовать на вкус его сперму, как он пробовал мою... А Тим всё не торопился.

Наконец он развернул меня спиной к себе, и я подавился стоном, надеясь, что теперь он всё-таки возьмёт меня по-настоящему. Не обязательно же первый раз должен быть именно в постели? Чем плоха ванна, особенно если оргазм уже подкатывает, и яйца поджимаются, и член истекает... А потом он шлёпнул меня, и шлепок вышел звонким и сильным, и, о боги, каким же сладким! Я выгнулся и вскрикнул, едва не кончая, и если бы он огрел меня по другой ягодице, я точно не сдержался бы. А вместо этого он прижался ко мне, скользя головкой члена по моему входу и... извинился. От этого извинения я почти зарычал - неужели мой лис не понял, насколько мне понравилось?!
- Сделай так ещё раз, - хрипло потребовал я в ответ. - Сколько угодно раз... потому что это пиздец как заводит...
Но Тим только усмехнулся и ничего такого, разумеется, не сделал. Выбрался из ванной, подхватил меня на руки, не заморачиваясь такими мелочами, как полотенце, и принёс в спальню, где опустил на кровать животом вниз и навалился сверху. Я извивался под ним, силясь обернуться, найти губами его губы, но он держал меня крепко, только приподнял за бёдра, ставя на четвереньки. Я выгибал спину, словно я не кролик, а какой-нибудь бешеный кот, которого раздразнили валерьянкой, не дав ни разу лакнуть. И будь оно всё проклято, лис всё ещё не торопился!..

Я выскуливал его имя, прижимаясь щекой к подушке, которая пахла им, и подставляя ему себя. Я взвыл, когда он начал трахать меня языком, одновременно лаская мой стояк, потому что никогда не испытывал ничего подобного и готов был взорваться от наслаждения. И я взорвался, заливая его пальцы, распластываясь грудью по кровати, закусывая губы, чтобы не орать во всё горло и не переполошить весь отель... Я всхлипывал, толкаясь ему в ладонь членом, который даже не думал падать, и одновременно подавался задницей навстречу его пальцу, сменившему язык. Я оборачивался, чтобы видеть, как он улыбается и вылизывает с руки мою сперму, и хотел ещё, больше, но одновременно злился, потому что жаждал сделать с ним то же самое, а он не позволял. К первому пальцу присоединился второй, влажная горячая ладонь снова сжала мой стояк, и я уже не скулил, а рычал почти сорванным от стонов голосом.

Новый оргазм нахлынул, как девятый вал, и я изогнулся, насаживаясь задницей на его пальцы, которые мягкими круговыми движениями растягивали мой вход... Я никогда не чувствовал себя настолько возбуждённым и настолько пустым. Кажется, моё кольцо сокращалось и сжималось, отвечая на его ласку, а я почти утратил способность связной речи, поэтому смог только выдохнуть, облизывая пересохшие губы:
- Войди уже... по-настоящему... как обещал...
Кровать подо мной качалась, как корабельная палуба в шторм, но я, дрожа от нетерпения, всё же смог приподняться и, заведя руку за спину, найти его член, мокрый и скользкий от смазки... И горячий, и твёрдый настолько, что я, давясь собственным дыханием, понял: он войдёт в меня и сразу кончит. И я это почувствую... И тоже кончу, пока он будет выплёскиваться в меня...

Перед глазами окончательно помутилось, когда я, всхлипывая сквозь стиснутые зубы, приставил его головку к своему входу и, постаравшись расслабиться, медленно насадился на неё. Замер, привыкая, потом впустил его чуть глубже, чувствуя, как сочится его влага по внутренним стенкам, раздвигая их и потираясь о них. И с трудом выговорил:
- Растяни меня... под себя. Сделай меня своим... мой лис.

Он заполнил меня. Он заполнял меня раз за разом - не только своей спермой, которая струйками лилась из моей задницы, щекоча разгорячённую кожу и пропитывая постель, и так почти насквозь мокрую от нашей испарины и наших оргазмов. Он заполнил меня целиком, и я истекал им, зная, что этот поток никогда не иссякнет. Моя душа, моя жизнь была полна им до краёв, и в его руках я не только кончал - я жил по-настоящему, всем собой, каждой клеточкой своего возбуждённого тела. И моё одинокое бытование он растрахал под себя, и мне впервые не было тесно в этом мире, где нас стало двое. Задыхаясь от наслаждения, от собственных хриплых стонов, я в первый раз действительно дышал полной грудью, потому что мой Тим, мой лис, был со мной рядом.

Он насаживал меня на свой неопадающий член, кончал и кончал, не вынимая, и заставлял кончать меня - для этого ему не надо было даже меня трогать, потому что он сам был воплощённый жар, воплощённая страсть. В его огне я горел, не сгорая, и отзывался на его бесконечные "мой" не словами даже, а всем своим существом. Потому что я был его... Пусть я никогда раньше не верил ни в судьбу, ни в какие-то там предначертания и предсказания, но сейчас, когда он вновь и вновь шлёпал меня по ягодицам, а я заходился в экстазе от каждого шлепка - я готов был поверить во всё. Например, в то, что я появился на свет, чтобы принадлежать ему, и никогда не смог бы сойтись с кем-то ещё. И плевать я хотел на то, что знаю его меньше двух суток. Самое главное мне уже было известно. Известно нам обоим.
- Ты - моё совершенство, Тим Барнс, - простонал я, когда его язык прошёлся по моему растраханному входу. - Ты - совершенство. И ты - для меня...
Он вытянулся со мной рядом, и, кажется, постель действительно была мокра насквозь. Она больше не была палубой корабля в бурном море, она сама стала морем, солёным и терпким, как смесь нашей спермы, которую я слизывал с его языка и не мог насытиться.

Я с готовностью оседлал его, но, хотя его член был по-прежнему крепким и моя задница жадно сжималась и разжималась от желания снова почувствовать его, я не стал торопиться. Я смотрел в глаза моего лиса, пылающие солнечным янтарём, и не мог насмотреться. Я не пытался дразнить его, мучить, доводя до исступления... Я действительно любовался каждой его чёрточкой. И, крепко сжимая его бёдрами, я наклонился, чтобы изучить эти чёрточки губами и языком - лоб, брови, переносицу, глаза, щёки, скулы, подбородок... Я хотел, чтобы каждый миллиметр его кожи узнал и запомнил меня, потому что на моём теле не осталось места, которое Тим обошёл бы своей лаской. И теперь я тоже целовал и посасывал его соски, прикусывая и постанывая - ласкать его самому оказалось не менее приятно, чем отдаваться на волю его рук и рта. Я знал, что у нас будет всё время мира, чтобы изучить друг друга досконально, но мы всё равно никогда не наскучим друг другу. Не только в постели... хотя я сомневался, что смогу выпустить его из своих объятий хотя бы до утра. Мне столько всего хотелось сделать с ним...

Я медленно сполз с его бёдер на кровать, не отрывая глаз от его янтарного взгляда. Мой лис недоумённо нахмурился, и я тут же разгладил языком морщинку, проступившую между его бровями.
- Тссс... я не ухожу. Я хочу сделать так, как ты... в ту первую ночь, когда ты мне снился.
И я наконец это сделал. Я вобрал его в рот целиком, до самой мошонки, до которой тоже дотягивался кончиком языка. Я сжимал и разжимал губы, скользя по стволу вверх-вниз, и проникал языком в отверстие на головке, источавшее моё приворотное зелье, его смазку - а потом и сперму, потому что мой лис кончил мне в рот, путаясь пальцами в моих волосах. И я кончал вместе с ним, даже не трогая себя, потому что его удовольствие тоже было совершенно особенным наслаждением. Я готов был принимать его бесконечно, чтобы он трахал меня, чередуя рот и задницу, чтобы действительно не отпускал... Я поднял голову, слизывая с губ капельки его спермы, и прошептал:
- Сейчас я оседлаю тебя по-настоящему, Тимоти Барнс, и снова кончу, когда ты кончишь в меня. А потом мы закажем еду в номер, и я буду кормить тебя из своих губ, потому что тебе нужны силы... Я больше не чую серебра, но я знаю, что могу затрахать тебя до полусмерти. Не потому что я озабоченный кролик, а потому что я твой озабоченный кролик, слышишь, мой лис?

Я со стоном впустил в себя его член, сжал его внутренними стенками и начал двигаться, не переставая шептать:
- Ты не сможешь отпустить меня, даже если захочешь, потому что я сам тебя не отпущу. Я знаю твой запах, потому что теперь это и мой запах тоже. Запах моей жизни, моей любви - лунная роса и древние камни, раскалённый металл и лесная чаща... Мой мир всегда будет пахнуть тобой, и тебе от меня не скрыться - ни здесь, ни где-либо ещё. Я - твой озабоченный кролик, помешавшийся на тебе до такой степени, что, если бы ты подошёл ко мне в том волчьем баре, я бы рухнул на колени и отсосал бы тебе прямо там, и похер на всех и вся... Я больше не позволю тебе уйти или прикинуться сном, Тимоти Барнс. Я чёртов эгоист, я понятия не имею, как твои сородичи отнесутся к нашей связи, но мне плевать и на них, слышишь? Ты будешь со мной...

На последних словах я не выдержал и ускорился. Я не просто оседлал его, я скакал на нём галопом, подгоняя нас обоих к неведомо которому по счёту оргазму, к очередному ослепительному и оглушительному взрыву, после которого я рухнул на его грудь, тяжело дыша, но не выпуская его из себя - просто распластываясь по моему лису, чтобы впитать каждое его содрогание, каждый стон - потому что все они были моими. И он был моим.
- Тим, - произнёс я почти без голоса, чувствуя щекой гулкое биение его сердца, - там... в палате... мне показалось, или у тебя на самом деле два хвоста?